В течение довольно продолжительной беседы монах успел сменить своё отношение к Гуннару с отрицательного до спокойного, а затем и благожелательного. Пускай тот периодически вставлял в свою речь выражения, которые могли бы привести в смущение самого закоснелого пьяницу викинга, но, однако, был наделён яркой индивидуальностью и своеобразным чувством юмора. Выяснилось, что Гуннар уже три года плавал в дружине шведского ярла Хигелака. Восемь дней назад, на пути к берегам Бургундии, их застиг шторм и отнёс к северу, разметав дракары ярла. Ладья, на которой находился Гуннар, уцелела, однако на другой день после шторма случилась новая напасть – на повреждённый дракар налетели три датских корабля. Команду Хигелака перебили, а дракар подожгли. Раненный в ногу Гуннар и ещё один дружинник уцелели – их не добили, как это обычно водится. Просто даны не обратили внимания на прикинувшихся мёртвыми людей. Когда корабль начал гореть, чудом выжившие Гуннар с товарищем кое-как выломали топором несколько досок из палубного настила и, невесть на что надеясь, перебрались на плот с охваченной пламенем ладьи. Им повезло снова – и со стоявших неподалёку разбойничьих судов (а ваше что, не разбойничье было? – подумал монах) опять ничего не углядели. Потом почти семь дней в море. Хорошо, хоть дожди иногда шли, а то погибли бы без воды! Спутник Гуннара вчерашним днём умер от холода, а сам германец уж хотел зарезаться, да, похоже, сознание потерял... И вот боги, ответив на мольбу о помощи, её послали.
«Ага, говорит про богов. – В отце Целестине проснулся профессионал-теолог. – Значит, язычник. Так, так».
– А родом ты откуда?
Гуннар оправдал подозрения монаха. Из рассказа германца выяснилось, что появился на свет он в бескрайней чаще Тевтобургского леса, в бурге, принадлежавшем его роду. Древнее поселение стояло в землях, названных Гуннаром Везербергландом, недалеко от места, где русло реки Везер резко сворачивает к северу, огибая поднимающиеся на правом её берегу покрытые дремучими лесами взгорья. Род Гуннара жил в тех местах очень и очень давно, почти не имея связи с внешним миром. Задав несколько наводящих вопросов, отец Целестин понял, что культура да просвещение, кои несла язычникам Святая Мать-Церковь, начали добираться до тевтобургских чащ совсем недавно. Несколько лет назад Гуннаров бург отказался платить дань королю германскому Людовику Благочестивому, сыну императора Карла, и кёниг да старейшины изгнали христианского проповедника, покусившегося на языческих идолов. Возмездие не заставило себя ждать – бург пожгли, родовичей перебили, используя все утончённые католические жестокости, применяемые к не желающим уверовать в Бога Единого язычникам. Братья и отец Гуннара погибли в битве, а дом с оставшимися родичами попросту спалили, не давая никому выскочить из огня. То, что посёлок брали вовсе не воины короля, а наёмники – фризы и норманны, – которые сами являлись идолопоклонниками, ничуть не смутило ни королевских маркграфов, ни епископа Кёльнского, руководившего карательной акцией и благословившего мечи убийц.
«
«Эх, а сам-то! – подумал монах и смутился ещё больше. – Восемь лет прошло, а на путь истинный смог только Сигню наставить!.. Но всё равно оправдания случившемуся в бурге Гуннара не найти!»
– А дальше, дальше-то что с тобой было? – отводя глаза, спросил отец Целестин. Германец продолжил свою повесть.
Гуннар тогда был схвачен, обращён в рабство и продан какому-то франку. Потом сбежал, долго бродяжничал по Франкии и Германии, пока не оказался в Дании, вначале нанявшись в дружину Ильвингов; потом же попал в Бирку и там обратил на себя внимание ярла Хигелака: знал Гуннар некий секрет, как в бою приводить себя в жуткое неистовство, – секрет, ещё от отца доставшийся. Хигелак его к себе и переманил, видя сие искусство.
– Это как? – не понял монах. – Объясни.
– Не-е, – замотал головой Гуннар. – Дай лучше ещё пить. У меня на шее мешочек висел, ты его не брал?
Отец Целестин порылся в куче гуннаровской одежды и извлёк оттуда туго затянутую кошёлку из замшевой кожи на цепочке.
– Этот, что ль?
– Дай сюда. Там нет золота.
– Нужно мне твоё золото, – оскорбился монах, но всё же налил ещё питья и подал германцу.
Тот надел мешочек себе на шею и удовлетворённо хмыкнул:
