Через три месяца Анора зачитывает вслух решение суда - девочки на нарах, каждой выдали по хорошему сроку.
Американский доктор Джек Кеворкян умертвил больше сотни больных по их просьбе и заработал себе прозвище "Доктор смерть". С 1999 года он тоже присел - пожизненно. Не всякую смерть удается запереть в тюремную камеру.
Вечерами мы долго прощаемся с Анорой, она не любит меня отпускать и все чаще доплачивает сверхурочные, чтобы я ночевала в соседней комнате. Миша не против, Корделия вернулась в свою квартиру неподалеку от Схипхола. Вечерами Анора выдумывает десятки причин для того, чтобы я задержалась хотя бы на минуту. Принести воды... Убрать стакан... Налить чаю... Включить телевизор... Выключить телевизор...
- Знаешь, я хотела бы посмотреть свои фильмы, - признается она мне однажды вечером. - Тебе не будет трудно принести из подвала белую коробку с кассетами?
Мы смотрим фильмы, начинаем с любимой "Церемонии". Анора не плачет, не гордится - она смотрит на себя экранную с удивлением, как на чужую - когда-то очень хорошо знакомую, а теперь чужую женщину.
Я уходила в полной темноте, Анора надеялась, что мне станет лень тащиться через весь Амстик - и заночую в гостиной, но я очень соскучилась по Мише. Я виновато прощаюсь с Анорой, запираю дверь на ключ.
- Постарайся уснуть.
Диагноз Аноры знают все, кроме нее самой. Корделия всякий раз, когда встречается со мной в доме на канале Сингел, бьет копытом:
- Марина, мы должны рассказать. Молчать - нечестно.
- Молчи, молчи, Корделия, слушайся врача.
Врач проявляет нетипичное для Голландии смирение перед божественным промыслом. Никаких разговоров об эвтаназии, надежды на лучезарное будущее и категорический запрет говорить больному правду. Врач - бельгиец по национальности. Корделия расстроена, что мачеха не спешит умирать. Корделия злится на врача - ведь он обещал: когда начнутся сильные боли, Анора вряд ли проживет больше полугода. Боли давно начались, но смертью в доме на канале Сингел даже и не пахнет. Корделия размышляет:
- Нельзя быть такой эгоистичной! У меня тоже всего одна жизнь, а я и не жила еще совсем. Мой дядя Кристиан попросил об эвтаназии, как только узнал, что у него рак. Надо считаться с другими, как ты думаешь, Марина?
Я думаю, что Миша уже потерял меня и что мы договаривались поужинать сегодня с Зорой. Зора замечательно готовит "свичкову", надеюсь, они оставят мне хотя бы пару ложек.
На Сингеле вечерами толпы туристов, они запросто шагают по велосипедным дорожкам. Метадоновый автобус все еще не уехал, я огибаю терпеливую очередь наркоманов. Один наш знакомый, начинавший с грибов и анаши, теперь бегает за этим автобусом по всему Амстику, единственного укола в день ему уже не хватает.
Рядом с розовым окном полуподвала я спешиваюсь. Прислоняю велосипед к стене. Наташа стучит по стеклу, улыбается. Она выходит на работу в четыре часа, когда большая часть проституток отдыхает. Здесь, на Сингеле проституток мало - это еще не Красный квартал. Наташа красива, и шторки в ее окне почти всегда закрыты - работать приходится без перерыва. Мне повезло, что сейчас она свободна.
- Ты что так поздно? - спрашивает Наташа. Я читаю по губам с легкостью - как все люди с плохим слухом.
- Хозяйка задержала.
- Как она себя чувствует? - Наташа улыбается всегда, даже если говорит о серьезных вещах. Она улыбается и поглаживает себя по груди, затянутой в прозрачный лифчик.
- Совсем плохо.
- Мне жаль. - Она улыбается еще шире. Так и есть, очередной клиент. Наташа открывает двери. Через секунду окно затянут красные шторы - как занавес.
Наташа приехала в Амстердам три года назад, отец отправил ее учиться в местный университет. Нашел куда отправить. Столица галлюциногенных грибов, анаши и крэка. Наташа так присела на наркоту, что работает в долг, - она потребляет куда больше грибов и таблеток, чем может себе позволить.
Наконец шторы открываются, клиент вываливается из комнаты (не хочу смотреть на его лицо). Наташа утомленно улыбается.
- Мой отец приезжал, - говорит она.
- Он тебя видел здесь?
- Конечно, нет, он думает, я подрабатываю официанткой. Вечером.
- Слушай, бросай ты это дело. - Я каждый день говорю одно и то же.
Новый клиент приближается к витрине.
Эвтаназия двулика - можно ввести больному смертельную дозу обезболивающего, а можно прекратить лечение, поддерживающее жизнь. Смерть в широком ассортименте.
Утренний Амстердам похож на себя вечерний примерно так же, как похожи два брата с разными привычками - один гуляет по ночным клубам, другой - убежденный вегетарианец, не курит травы, не пьет спиртного. И бегает по утрам.
Идиллия сонных каналов, утки - будто шашки на гладкой доске воды.
Я приковываю велосипед к столбику рядом с домом Аноры. Она уже проснулась, если вообще спала.
- Почитай мне про Гарольда.
Я беру книгу:
"Аббат Вальдгэма тяжело вздохнул, сраженный вестью,
Что саксов вождь, король Гарольд, при Гастингсе пал с честью".
- Пал с честью, - усмехается Анора. - Реклама эвтаназии. Умри достойно.
- Анора, о чем ты?
