Пока что не рады были ни они, ни мы. Семирамида замолкла, но только потому, что принялась кусаться. Ипат очень удачно запустил полицейским в его сослуживцев и сбил с ног сразу троих. Илону схватили. Ипат поддернул рукава и смазал ближайшего полицейского по уху, а дальше я уже не смотрел. Коснулся я лбом прозрачной стенки моего кокона и зашептал:
– Ваше превосходительство господин верховный правитель, от имени народа Альгамбры хочу выразить вам нижайшую признательность за заботу. Что бы мы делали без вас! Теперь нам завидуют все обитаемые миры, потому что у них нет вашего превосходительства… Они стонут и… это… стенают, потому что лишены вашей неусыпной заботы о подлинном прозяб… процветании! Мы счастливы и горды, что наша Альгамбра, ничтожнейшая пылинка в бесконечности космоса, удостоилась… э-э… вашего благосклонного внимания. Как же не повезло другим мирам нашей Галактики и других всевозможных галактик, и как же повезло нам…
Корабль рванул вверх так резво, что едва не переломал мне все кости. Хорошо еще, что стенки моего кокона были довольно мягкими, а еще он, наверное, все-таки обеспечил какую-никакую гравикомпенсацию – достаточную лишь для того, чтобы пассажир выжил, и хватит с него. Только и дел верховному правителю, что обеспечивать комфорт всякой отдельной человеческой букашке! У него задачи поважнее.
– Тише, «Блохастик»! – крикнул я ему и сам испугался: а ну как обидится? Сумасшедшему звездолету ничего не стоило бы вышвырнуть меня из своего нутра в таких слоях атмосферы, откуда минут двадцать падать. А мы уже были на порядочной высоте, и корабль рвался все выше и выше. В общем-то он пока делал то, чего мне и хотелось, – ну а дальше? Не все, что хорошо началось, хорошо кончается. Все утопленники начинали с купания.
Этой мысли я испугался и, конечно, постарался выбросить ее из головы, да где там! Попробуйте заставить висельника не думать о веревке! Я весь извелся, пока наконец не нашел то, что выгнало из моей головы картину падения из стратосферы со всеми подробностями. Конечно, это был «Топинамбур»! Я стал вспоминать его маленьким, умещавшимся на ладони, теплым и ласковым, нуждавшимся в уходе, радовавшимся всякому проявлению внимания и еще не пробовавшим своевольничать… Помню, как мне было хорошо тогда. А сейчас?.. Нет, на душе у меня не стало так же уютно, как раньше, зато я успокоился насчет падения и озлился на Ларсена. То, что надо.
И вот тогда – только тогда – я прикоснулся лбом к стенке своего кокона… и не стал ничего приказывать кораблю. Не стал и просить. Умолять, взывать к долгу – тем более. Я просто хотел понять, чего хочет корабль – того же, чего и я, или нет?
А когда понял, то сначала онемел, а потом выбранил себя по-всякому. Ну что у меня за язык! Дернуло же дурака ляпнуть о других галактиках, где неизвестно какие существа ждут не дождутся, когда их облагодетельствуют нашими блохами и тараканами!
Млечный Путь корабль оставил на закуску. Откопав в своей сумеречной памяти карту стабильных гиперканалов, он держал курс ко входу ближайшего из них, чтобы нырнуть раз, другой, третий и в конце концов выйти за пределы Галактики. По какой причине его привлекло Большое Магелланово Облако, я не смог понять, но стремился он именно туда.
Ну псих же, ясное дело!
И я тоже не лучше. И Ной. Да и все мы.
Признаюсь, я немного повсхлипывал и пошмыгал носом. Толку от этого, конечно, не было никакого. Я и не надеялся.
Только одно меня устраивало: кажется, корабль больше не имел намерения наполнять мой кокон насекомыми. То ли забыл, то ли берег силы для других миров. Все-таки не бывает на свете чистой гадости, обязательно найдется в ней и хорошая сторона. Слабое утешение, скажете? Верно. А все-таки лучше, чем никакого.
«ДД» означало «дожать деревенщину». Как ни хотелось Ларсену унизить туземцев Зяби, он, поразмыслив, решил не причинять им лишней боли. Пусть огорчаются, но не злятся. Диким народам свойственно преувеличенное представление о собственном величии, почти всегда ни на чем не основанное. Им надо выкручивать руки аккуратно, травмируя только суставы, но не психику. Обидятся – поступят себе во вред, только бы назло обидчику, и тогда хлопот с ними не оберешься.
План был давно готов. И когда Ларсен, приглашенный на чрезвычайное заседание Совета архистарейшин, поднялся на трибуну и начал речь, она была суха и содержала лишь голые сведения. Никаких оценок, никаких намеков на то, что напрасно зябиане не доверились профессионалу. Сами догадаются.
