На мгновение показалось, что он успевает, он уже обгонял вырвавшихся вперед, видел их орущие лица — бородатые, грязные; рты, оскаленные в крике. Но…
Толпа врезалась в машину, как врезаются головой в забор. Машина подпрыгнула, сбилась с колеи и стала крениться на бок, два колеса, еще сохранившие сцепление с землей, волокли ее вперед, и тут толпа окончательно ее перевернула.
Машина рухнула на траву, проскользила по ней и замерла. Кто-то рывком открыл дверь и протянул руки, чтобы выдернуть Фроста наружу. Его выволокли и повалили на землю, потом поставили на ноги. Бродяги окружили его, но их лица были уже не злобными, а даже веселыми.
Стоявший в центре оборванец многозначительно подмигнул ему.
— Это так мило с вашей стороны — предоставить нам машину, — сообщил он. — Видит бог, мы так в ней нуждались! Старые уже едва передвигаются.
Фрост не отвечал. Он оглядывал собравшихся: все они безудержно хохотали. Здесь же болтались и дети, неуклюжие и грязные мальчишки, глупо таращившие на него глаза.
— Лошади — дело хорошее, — продолжал главный, — но с ними много возни. Милю едешь, две несешь, да и корми их все время. Нет, машинки куда лучше.
Фрост, не зная, как держаться, продолжал молчать. Понятно, что машины ему не видать как своих ушей, и с этим уж ничего не поделать. Пока что они радовались удаче и его оторопи, но скажи он что-нибудь не то, они моментально покажут зубы.
— Па! — закричал какой-то мальчишка. — Что это у него на лбу? Что за красный кружок?
Смех прекратился, и наступила тишина. Лица помрачнели.
— Изгнан! — закричал вожак. — Он — изгнанник!
Фрост повернулся и неожиданно метнулся в сторону. Схватившись за верх машины, он перемахнул через нее. Споткнулся, упал и увидел, что бродяги уже с двух сторон обегают машину. Ловушка! Впереди — река, с флангов — эти люди. Они опять гоготали, только в смехе на этот раз звучала угроза, и он смахивал на истеричный вой гиен.
Мимо просвистели камни, он пригнулся, чтобы укрыть голову, но один камень все же угодил в щеку, ударив так, что Фросту на миг показалось, будто отваливается голова. Все окуталось туманом, и он рухнул лицом вниз, не ощущая, как его хватают грязные руки, поднимают и куда-то несут. Он слышал только чей-то низкий голос, выделяющийся среди остальных.
— Погодите, ребята, — командовал тот, — еще не кидайте. Он пойдет ко дну, если мы не снимем с него ботинки!
— Конечно, — закричал другой, пронзительный голос, — надо дать ему шанс! Снимайте ботинки!
С Фроста стянули ботинки, он попытался что-то крикнуть, но смог лишь нечленораздельно прохрипеть.
— Штаны! Боже мой, ведь штаны утонут! — не унимался бас.
— Ребята, — вступил кто-то еще, — если он утопнет, то нам его не вытащить!
Фрост сопротивлялся, но их было слишком много. Что он мог сделать? С него содрали и брюки, и пиджак, и рубашку, и все остальное.
Четверо схватили его за руки и за ноги, а в стороне кто-то принялся считать:
— Раз! Два!
Его раскачали и на счет «три» отпустили, и он, совершенно голый, взлетел над рекой и увидел, как навстречу ему падает вода.
Он рухнул плашмя, и вода обожгла его. Теряя сознание, он погрузился в холодную зеленую глубину, но собрался, вынырнул на поверхность и быстро заколотил руками и ногами — скорее инстинктивно, чем желая удержаться на плаву. Что-то толкнуло его, он попытался отпихнуть это от себя и оцарапал руку чем-то шершавым. Бревно. Он вцепился в него и поплыл, глядя назад и медленно приходя в себя.
Бродяги на берегу исполняли разудалый воинственный танец, орали что-то ему вслед, а один размахивал его брюками, словно скальпом.
Опять ночью крест повалился.
Огден Рассел сел и потер глаза, чтобы окончательно проснуться. Он смотрел на поваленный крест и думал, что это уже невыносимо. Пора, наверное, смириться. Он делал все, что мог: подбирал на берегу куски дерева и подпирал его; нашел несколько валунов, потратил уйму сил и времени и притащил их на отмель, чтобы привалить к основанию креста. Тщетно. Он копал яму за ямой, одна глубже другой, и старательно утрамбовывал песок…
Ничто не помогало. Каждую ночь крест валился. «Или это знак?» — подумал он. Ему дают понять, что пора оставить попытки, дорога к вере для него закрыта? Но может быть, это только проверка — заслуживает ли он благодати?
Чем он плох? Где ошибается? Что делает не так? Долгие часы он проводил на коленях, солнце превратило его кожу в шелушащийся лишай.
Он молился, и стенал, и взывал к Богу, он охрип, и ноги его уже плохо сгибались. Изо дня в день он изгонял из себя все желания и потребности — и изгнал; все это должно было бы смягчить и каменное сердце.
Питался он лишь моллюсками и случайной рыбой, ягодами и водорослями, тело его ссохлось до костей и постоянно болело.
Но ничего не происходило.
Ни единого ободряющего признака.
Бог продолжал отвергать его.
Но и это еще не все беды.
