— Я не хотел причинять тебе боль, Падме. Или ставить в неловкое положение. Я здесь не для того, чтобы допрашивать тебя, мне не интересны тонкости и подробности ваших отношений.
Она отвернулась, прошлась, лишь для того чтобы двигаться, едва сознавая, что вышла на умытую рассветом веранду.
— Тогда зачем ты пришел? Джедай уважительно держался сзади.
— На Анакина сильно давят. Для столь молодого человека ответственность чересчур велика. В его возрасте я все еще был падаваном, и до рыцарства мне оставалось еще несколько лет. Он… меняется. Быстро. И меня беспокоит то, во что он превращается. Если он покинет Орден… это будет большой ошибкой.
Падме заморгала, словно Кеноби дал ей пощечину.
— Почему… это же… невероятно, да? А как же пророчество, в которое так верили джедай? Что он — Избранный?
— Возможно, он — Избранный. Но я изучил пророчество, оно говорит лишь, что Избранный будет рожден, чтобы уничтожить ситхов, и что он принесет равновесие в Великую силу. Но там не говорится, что он должен быть джедаем.
Падме заморгала еще сильнее, сражаясь с отчаянной надеждой, лишившей ее дыхания.
— То есть… ему не обязательно?…
— Мой учитель Куай-Гон Джинн считал, что Великая сила желает, чтобы Анакина обучали в Храме. И все мы были уверены… о, полагаю, ты назовешь это склонностью к джедаецентризму. В конце концов, это же наше пророчество.
— Но желание Силы… разве джедаи не должны ему следовать?
— В общем — да. Но понимаешь, даже мы не все знаем о Силе. Смертный разум не может ее понять целиком. Мы говорим о желании Силы, как некто, не знающий о силе тяжести, может заявить, что река желает течь к океану. Это всего лишь метафора нашего неведения. А истина проста… если бы каждая истина была так же элементарна… и она заключается в том, что мы не знаем, чего собственно хочет Великая сила. И не можем узнать. Ее желания находятся так далеко за границами нашего восприятия, что мы можем лишь склониться перед тайной.
— А какое это отношение имеет к Анакину? — Падме сглотнула комок, но голос все равно сорвался. — И ко мне?
— Боюсь, что некоторые его нынешние… трудности… как раз из-за ваших с ним отношений.
Если б ты только знал, насколько…
— Что ты хочешь, чтобы я сделала? Кеноби опустил взгляд.
— Я не могу сказать, что тебе делать, Падме. Я могу только просить тебя обдумать интересы Анакина. Ты же знаешь, вам двоим не быть вместе, пока он остается в Храме.
В груди поселился холодок.
— Оби-Ван, я не могу говорить об этом.
— Что ж, дело твое. Но помни, что джедаи — его семья. Орден выстраивает его жизнь. Направление. Сама знаешь, какой он порой… разгильдяй.
Вот поэтому он — единственный из джедаев, кого я смогла полюбить…
— Да-да, разумеется.
— Если истинный путь уведет Анакина из Ордена, пусть будет так. Но, прошу тебя, ради вас обоих, действуй осторожно. Некоторые решения невозможно повернуть вспять.
— Да, — медленно произнесла Падме. — Я это слишком хорошо знаю.
Он кивнул, как будто все понял, хотя, разумеется, не понял вообще ничего.
— Все мы этому научились в последнее время. Откуда-то из складок плаща раздался негромкий звонок.
— Прошу меня извинить, — сказал Оби-Ван, отвернулся, доставая комлинк.Да?
Падме расслышала низкий мужской голос:
— Мы созываем Совет на срочное заседание. Мы обнаружили место пребывания генерала Гривуса!
— Благодарю вас, мастер Винду, — сказал Оби-Ван. — Я иду.
Генерал Гривус? У Падме от неожиданных слез защипало в носу. Так, значит, у нее вновь отбирают Анакина. Под ребрами шевельнулось. У нас, быстро поправилась Падме и в ответ получила такую волну любви, страха, радости и печали, что не сумела заговорить. Только слепо разглядывала затянутый смогом город. Кеноби подошел ближе.
— Падме, — негромко произнес он. Ласково. Почти с раскаянием. — Я не расскажу об этом Совету. Ни о чем. Мне жаль, что взваливаю на тебя такой груз. Я… я надеюсь, что не слишком расстроил тебя. Мы так долго были друзьями… надеюсь, останемся ими.
— Спасибо тебе, Оби-Ван, — едва слышно сказала она, но взглянуть на него не смогла.
Лишь заметила краем глаза, как он с уважением поклонился и повернулся к дверям.
Падме молчала, но когда раздались его шаги, окликнула:
— Оби-Ван!
И услышала, как он остановился.
— Ты тоже любишь его, верно?
Когда он не ответил, Падме повернулась. Джедай стоял неподвижно посреди пушистого большого ковра и хмурился.
— Все так. Ты любишь его.
Кеноби опустил голову. Выглядел он потерянным и очень одиноким.
— Пожалуйста, сделай для него все, что можешь, — сказал он и ушел.
В центре зала Совета медленно проворачивалось голографическое изображение Утапау. Проектор Анакин принес из кабинета Верховного канцлера; в голову Оби-Вана закралась вялая мысль, не просканировать ли прибор на предмет всяких записывающих устройств, которыми канцлер мог нашпиговать проектор, чтобы узнать, о чем будет речь. Кеноби прогнал шальную идею. В каком-то смысле, здесь уже имелось записывающее устройство — Анакин.
И все это наша вина, думал магистр.
