Ладони саднило… Падая, он невольно выставил руки вперед, вот и ободрал ладони… Но оторвать их от булыжников пола и посмотреть нельзя. Слабость такая… Шевельнешься - упадешь. Сил нет. Что случилось? Кто его свалил?
Над головой все еще толклись голоса:
- Интересные новости… нехорошо, брате…
- Отче…
Вслушиваясь беседу, юный лекарь кое-как уразумел, что речь о нем. Незнакомый орденец спрашивал, почему маг крепости (подчиненный маг!) смеет врываться сюда, почему его опекун оставляет такого невоспитанного подопечного в одиночестве и что за дар у юнца, что с ним так носятся и скрывают от Вышнего Круга?
Опекун и Опора крепости оправдывались, что маг очень послушен, воспитан в должной покорности, а врывается, потому что приучен мчаться на помощь по первому зову. Вот и помчался, а отличить зов от крика не смог, поскольку глуповат от рождения. И ничего они не прячут, просто зачем беспокоить Вышний Круг из-за еще одного мага, уже укрощенного, покорного воле опекуна и ордена в целом?
Укрощенный, он? Клод шевельнул губами… и промолчал. Укрощенный… Вот что делают с парнем из сна - укрощают. Он тоже маг? Мысли неслись вихрем. Он - маг. Магов укрощают в крепостях, ибо они грешны, испорчены лишним богом… а он сдался сам, поэтому его не трогали… А если б не сдался? Если бы уехал в Сибру, как отец советовал? Уехал бы, а потом попался. Его б тоже… укрощали. Так?
А что они такое несут, про скудоумие?
- Покорный, значит? - неторопливо проговорил вкрадчивый голос, от которого почему-то зашевелились волосы на затылке.
Да. И скудоумный… Пусть говорят. Он спорить не будет.
Пока.
- Тогда пусть встанет и посмотрит, что с этим…
С этим? С Тиром?
Клод попробовал встать… и едва не рухнул наземь. Что-то ударило в спину, и булыжники заплясали перед глазами, будто рассыпанные… Что с ним?
- Прощения прошу у благословенного отче Лисия. Я переусердствовал с посылом. Он…
- Вижу. Придет позже, когда оклемается. А пока пусть убирается отсюда.
Дорога до комнаты показалась немыслимо длинной. Камни двора выплясывали под ногами, будто перебрали пива на каком-нибудь празднестве. Стимий буквально волок его на себе - не слишком бережно. Встречные понимающе кривили губы. Повариха Мироша вполголоса обругала опекуна злыднем, он что-то проворчал… два молодых "черняка" (черняки - послушники, за черный цвет ряс, в отличие от обычного синего; прим. автора) переглянулись.
Они думают, меня тоже…
То есть укрощение магов - обычное дело. Так?
А ты думал, "порченых" под контроль исключительно молитвами берут, да? Правильно отец тебя простодушным звал. Ох, дурак.
Постель перед глазами возникла как-то неожиданно. Только что ведь был двор… И тут его отпустили. Клод пошатнулся, но, оказывается, ноги уже более-менее слушались. Боль и слабость стремительно уходили. Что это было такое?
- Ложись, - Стимий подтолкнул его к лежанке. - Давай. Ближайшую свечку лежишь и не встаешь, понял?
- Нет.
- Лежишь, потому что я так приказал. Я твой опекун, так что живо.
Приказал. Ясно…
Лежанка показалась жесткой, как лечебный матрас торговца Ламаццы - какой-то заезжий мудрец убедил богатея, что спать надо на жестком, и продал специальный матрас. Якобы тот был с вкраплением ценных лечебных камней. "Лекарство" было тяжелым, как мельничный жернов и твердым, будто мостовая. Спать на нем можно было только очень усталому человеку - любой другой ворочался всю ночь и вставал утром с синяками на боках. Ламацца похудел, стал раздражительным от бессонницы и вдобавок примерил звание "матрасного вдовца" - супруга переехала в другую спальню и категорически отказывалась возвращаться, пока с кровати не уберут "этот ужас". Спустя год купец решился-таки вскрыть матрас и нашел там обычную гальку с пляжа на побережье.
Зато он не сдавался Ордену.
Стимий не уходил. Топтался рядом.
- Слышь… ты того… не таи зла, что я тебя ударил, парень.
- Ударил?
- Через обруч, - Стимий ткнул пальцем. - Ну, ошейник твой.
У Клода закружилась голова.
- Ошейник…
- Ну да. Ты, небось, думал, там только имя твое выбито?
- Нет. Мне говорили… Он магию ограничивает.
- Ну да. - Стимий мрачно вздохнул, досадливо потер лысину, - Если б только… Все тебе ни к чему, но знай: бить они тоже могут, и еще как. Вот я и… дурак я. Запереть тебя надо было, пока Лисий тут, с глаз убрать. И чего он к нам приехал. Сначала этот столичный со своим огневиком, потом Лисий. Так тихо жили…
Огневиком. Тир - огневик? Что ж он не спалит этого Лисия?
- Короче, так: лежишь тихо. Выходишь из комнаты только в уборную. Если Лисий таки позовет тебя вечером, то притворяешься недоумком. Ну не полным дураком, а таким, послушным придурком. Понял?
Врать Клоду случалось - например, больному, что он обязательно поправится, препочтенной Эннике, что вот этот порошочек - дивное, просто волшебное лекарство… резчику Олли, что тот захворал и потому нельзя даже пива (жена просила)… словом, врать случалось, но Клод не относился к выдумщикам и фантазерам - профессия лекаря к этому не располагает.
И в лицедеи он никогда подаваться не думал.
