— Не брал я вашей пластинки, — уперся я. Ну что мне оставалось сказать?
Тут я услышал, что пришла мать. Она зазвенела ведром в прихожей. Ну как, подумал я с надеждой, прекратит допрос? Ничего подобного. Мать догадалась, что я пришел, и прошла прямо к нам.
— Костя, — спросила она, — ты ужинать будешь?
И тут же почувствовала неладное. Она буквально экстрасенс. Все чувствует.
— Костя, — спросила она, — ты что натворил?
— Ничего я не натворил, — сказал я. — Томат, то есть Федор, спрашивает меня, не видел ли я его драгоценной пластинки. А я ее не видел.
— Тем не менее… — сказал Томат зло и тихо. Видно, его оскорбило прозвище — он никогда еще не слышал, чтобы я его называл Томатом. — Тем не менее пластинка пропала вчера вечером со стола. И если Костя отказывается в том, что он ее похитил, мои подозрения неизбежно падают на других обитателей этого дома.
— Другими словами, — спросил я, — вы хотите сказать, что мать свистнула вашу пластинку?
— Костя! — возмутилась мать.
— Ни в коем случае я не намерен кидать подозрения на Лидию Степановну, к которой я отношусь с близкой, можно сказать, сыновней нежностью. Я методом исключения доказываю, что пластинку взял ты.
— Или Люся?
— Твоя сестра находилась со мной в кинотеатре.
Нет, у него намертво отсутствует чувство юмора. Это непростительней, чем глупость.
— Ну ладно, — сказал я. — Пойду телевизор посмотрю.
— Костя, — сказала мать, — ты что сделал с чужой пластинкой?
— Ну вот, — ответил я. — Сейчас еще явится Люся и добавит масла в огонь.
И, как назло, в этот момент явилась Люся и подлила масла в огонь.
— Что еще? — спросила она трагическим голосом.
Люся не похожа на нас с матерью. Мы белые, узколицые и легко загораем. А она черноволосая, в отцовскую родню, с большой примесью греческой крови. Заводится она с полоборота.
— Мы о пластинке, — сказал тихо Томат. Ну просто овечка.
Я понял, что, когда я вчера уже спал, он ей плешь проел этой пластинкой.
— Что? Не вернул? — спросила она.
— Я не брал, — сказал я.
— Врешь.
— Ох и надоели вы мне все! — сказал я в сердцах. Вообще-то я выдержанный человек. Но такое вот падение от счастья присутствовать при великом событии до дрязг из-за пластинки, которой цена два рубля, кого угодно выведет из себя. Особенно если ты признаешь, что сам во всем виноват.
— Мама, — сказала Люся трагическим голосом, и грудь ее начала судорожно вздыматься, — мама, я не вынесу. Это такой позор!
— Послушайте, — сказал тогда Томат. Он своего добился, муравейник разворошен. — Я постараюсь забыть об этом происшествии. Я полагаю, что пластинка была похищена у Кости, и он, как подросток, не приученный к высоким нормам морали, в чем я не упрекаю вас, Лидия Степановна, которой приходится воспитывать детей без помощи отца, боится в этом сознаться. Я переживу эту болезненную для меня потерю…
— Костя, — рыдала Люся, — как ты мог!
Я понимал, ей казалось, что сейчас ее драгоценный Томат соберет свой чемодан и не видать ей Подмосковья как своих ушей.
На этом этапе беседы я ушел из комнаты и хлопнул дверью. Хватит с меня. В самом деле. Переночую у Макара. А в крайнем случае в школе с археологами. Они еще пожалеют, что меня выгнали из дома. Хотя я, конечно, в глубине души понимал, что никто меня из дома не выгонял.
Макар еще не спал. Он, к счастью, был даже не дома, а сидел на скамейке у ворот. Я знал, он любит так сидеть, потому что в доме всегда душно и жарко, его отец боится сквозняков, к тому же за день соскучится дома и начинает разговаривать, вспоминать прошлое, и Макар от этого сбегает. Он на этой скамейке, может быть, уже в общей сложности три года просидел. Дом у них крайний на улице, отсюда, со скамейки, виден залив и мыс Диамант. Зрелище удивительное.
— Ты чего? — спросил он тихо.
— Пришел просить политического убежища, — сказал я. — Заели.
— Люся?
— Люся, но больше, конечно, ее Томат.
— Потерпи, он скоро уедет, — ответил мой разумный Макар.
— Боюсь, что на этот раз решит навсегда к нам переселиться. Может быть, он даже готовит операцию по моему изгнанию из дома.
— Я бы не удивился, — сказал Макар спокойно, и от его спокойствия мне стало тошно. Я, надо сказать, очень люблю свою мать и сестру. К отцу я равнодушен, он приезжал к нам в прошлом году на три дня. А так отделывается алиментами и подарками к празднику. Но мать с сестрой я люблю. Поэтому так психую из-за Томата. Люсю жалко.
— Я бы ее за кого-нибудь из археологов отдал. Она красивая, — сказал я.
— Борис женат, — ответил Макар. — Донин тоже. А остальные младше ее.
— Знаю, — ответил я.
— А из-за чего война?
Я ему рассказал про пластинку. Правду рассказал.
— Сам виноват, — сказал Макар, когда я кончил. — Надо было сразу взять огонь на себя.
— Теперь поздно.
— Признаться никогда не поздно, — ответил Макар, а потом стал говорить, что Донин обещает его взять к себе в институт, и о том, какой Донин гениальный. Как будто моя история с пластинкой не имела жизненного значения.
