— Ты когда–нибудь была на Карфагене? Знаю, что нет. Послушай. Две трети Карфагена работают только на войну. Ты знаешь, сколько нужно человеко–лет работы, чтобы вывести в Пространство один крейсер? А линкор? Да хоть эсминец… Космическая война требует мало людей непосредственно для боев, но она уникальна по нагрузке на экономику. С войнами на планетах она в этом плане даже сравниться не может. Ни с какими. А длится–то она уже сто лет. За это время выросли поколения людей, которые ничего не умеют и вообще ничего в жизни никогда не видели, кроме работы на войну. Ника, это десятки миллионов. Если не сотни. Серьезно, ты знаешь, сколько нужно работы, чтобы один линкор построить? А четыре линкора, которые Андроник потерял — они знаешь во что теперь обойдутся? Ладно, не суть… Но как ты думаешь, что будет, если война вдруг закончится? Ведь чрезычайные законы, которые сейчас привязывают людей к заводам и к местам проживания, тогда придется отменить. И военную промышленность придется сократить в разы. Люди, которые сейчас существуют в чреве военно–промышленного комплекса, окажутся выброшены неизвестно куда… Тогда что? Разбойничьи армии? Целые страны, пораженные калабрийкой? При таких миграционных потоках, которые тогда начнутся, ее уж точно не остановить будет… Или опять начинать войну? Искать противника? Или восстанавливать чрезвычайные законы без войны? Так это опять война, только уже гражданская… Неизвестно, что хуже. Есть идея, что единственным способом удержать ситуацию в каких–то рамках тогда будет передача регионального управления феодалам. С частными армиями. Современный мегаполис в феодальном владении — представь себе такое! Может дойти и до этого… Так что, честно говоря, даже не знаю — хочу ли я, чтобы эта война кончилась…
Он потер лицо руками и встал.
Над Теофанией заходило солнце. Вдали, над морем, виднелся госпиталь святого Роха, где Платон работал. Двенадцатиэтажная громада, полукруглая в плане, обступала заливчик, в котором колыхались обычные для этих широт шхуны.
— Прости меня, — сказал Платон, не поворачиваясь. — Я понимаю, ты пришла совсем не за этим. Но — с кем я могу поделиться, если не с тобой?..
Он повел плечами. Ника с трудом сдержала желание подойти и погладить его по голове. Платон ведь одинок, жениться он даже не собирается…
— Я понимаю, — сказала она.
Платон сел.
— Прости… Ты понимаешь, мне страшно. Не в калабрийке дело — с ней мы справимся, так или иначе. Мы, наверно, справимся даже с социальными проблемами, хотя это будет потяжелее. Просто у меня такое чувство… Здесь, в системах Спирального моря… Как будто мы вломились в чужой дом, удобно расположились и уверены, что хозяева не придут. Мы уже привыкли считать, что родина человечества — не Земля, а Галактика. Но это ведь не так! Мы — вид, приспособленный к совершенно конкретной планете. Все правильно, никто из нас уже не считает Землю родиной. Я там даже не был. И ты не была… — Он покривился. — Я это знаю со своей стороны, с медицинской… Что такое пирамидная ретробулия? А амавроз Гансена? А полинейропатический псевдоатетоз? Это жуткие вещи, поверь мне. И совершенно неизвестные на Земле. Это здешнее. Точнее — это следствие контакта нашей биосферы с чужими. Мы сидим на спине кита… думаем, что это остров, рыбу ловим… А кит может в один прекрасный день повернуться к нам зубастой пастью. Или вообще нырнуть… — Он помолчал. — А мы тратим силы на войну. И даже остановить ее — не знаем, как.
Ника вздохнула.
— Ты правда думаешь, что мы в Пространстве не одни?..
Платон помотал головой.
— Нет. Я как раз уверен в обратном. Никакого другого человечества, никакого другого разума… нет. Нет даже ничего похожего. И… меня это и пугает. Потому что самое страшное — как раз непохожее. Неизвестность.
Ника кое–что вспомнила.
— А откуда это ты знаешь, что Андроник потерял четыре линкора?
Платон посмотрел на нее. Улыбнулся.
— Из сводок. Вообще–то я уже лет пять как вхожу в номенклатуру. Ты не знала?.. Ну да, конечно, не знала.
Ника не ответила. Скромный братец Платон…
— Я потому и говорю: обратись к Докиану. Если хочешь. О сражениях, которые еще не закончились, людям вроде меня все–таки не сообщают… — Он подошел к ней совсем близко. Почти коснулся плечом.
Ника смотрела в окно, и ей казалось, что Платон читает ее мысли, как в книге. Плевать на космические проблемы. Пусть в будущем хоть все человечество вымрет, хоть вся Галактика стянется в сингулярность; Ника не знала, возможно ли такое физически, и плевать ей было на это тоже. Пятьдесят лет. Самое большое шестьдесят. Чтобы прожить их. Прожить в своем доме, с человеком, который для этого однажды выбран. С которым ты — плоть единая.
Всего одна жизнь, а там — пускай хоть ад разверзается…
Только бы он вернулся.
В час, когда происходил этот разговор, гросс–адмирал Михаил Докиан сидел один в своем кабинете и старался ни о чем не думать.
