Еще труднее, когда знаешь, что тут же рядом, совсем близко от тебя живет человек, который так хорошо понимал тебя; преданный до конца, сидел с тобой на холодном камне, до утра слушал твои жалобы на судьбу, крепко держал в своих руках твою руку…
Ох, как это трудно…
Что было дальше, я почти ничего не помню. Выловили ли на самом деле в ту ночь вражеских разведчиков или разбойников? Чем
Я бродил по деревне, взбегая людей, чтобы никто не заглянул мне в глаза.
Неделями не заговаривал я ни с кем и только поздно вечером украдкой выходил на проселок, подходил ко двору Тухии и тихо окликал его. Обычно он уже спал в это время, по я, выждав немного, опять звал. Я боялся разбудить его мать, но она всегда просыпалась. Потом просыпался и Тухия и, натянув на себя рваные обноски, на цыпочках выходил во двор.
— Гогита, ты? — спрашивал он, протирая глаза.
— Я, Тухия, я…
Мы садились у канавки, за домом, я протягивал ему кусок мчади.
— Ребят покорми, Тухия.
— А ты сам?
— Малышей жалко, а мы как-нибудь проживем. Мы ведь давно уже не маленькие.
— Хорошо! Я сейчас. — Он шел к дому, но скоро возвращался. — Спят они, утром дам.
Потом мы долго сидели молча. Иногда он спрашивал, нет ли вестей от отца.
— Нет! — говорил я. — А от твоего?
— Нет. Совсем ничего нет!
И мы опять надолго умолкали.
В тот раз Тухию, как всегда, одолевал сои, его большущая голова клонилась на грудь, но, встрепенувшись, он вдруг заговаривал, скорее для того, чтобы разогнать сои:
— Теперь война скоро кончится!
— Разве она когда-нибудь кончится?
— Наши давно перешли границу.
— Да, перешли.
— Что-то долго она тянется. Доски с убежища все равно уже не годятся для дома.
— Сгнили?
— Сгнили. Ну и пускай. Главное, скорее бы кончилась война…
Мы опять помолчали. Поздно. Я чувствую, что пора уходить, и боюсь одиночества.
— Я хочу кое-что рассказать тебе, Тухия.
— Говори…
— Вот что…
— Говори, Гогита, говори, — подбадривает он, наклоняясь ко мне.
— Тухия, правда, Гогона хорошая девушка?
— Очень хорошая.
Я не знаю, что сказать дальше, и молчу. Продолжает он.
— Но почему она сердится на тебя?.. Или ты на нее?
— Да, я… Нет, это она сердится…
— Почему? Ты чем-нибудь ее обидел?
— Обидел, Тухия, очень обидел…
— Что ты такое мог сделать?
— Эх, Тухия…
— Не знаю. Наверное, ты виноват, раз сам говоришь, но она сердится не только на тебя. По-моему, и на меня, и на всех на свете, даже на брата. Ходит все время заплаканная…
— Да, может быть, она и на тебя сердится, и на брата…
— Но при чем тут я?
— Ты ни при чем, конечно. Это я ее обидел…
— Да, наверное, горько ей пришлось…
Больше он не спрашивает ни о чем, понимая, что я ничего не скажу.
— Хорошая она девушка, и не нужно было ее обижать, — качает он своей большой головой.
— Это верно, — говорю я, проглатывая комок в горле. — Только я не виноват, Тухия.
— Не виноват?
— Нет.
— А кто же?
— Ну я же говорю тебе, не я. — Слезы подступают к глазам. — Поверь мне, Тухия, хоть ты один поверь. Я не виноват…
— Если так…
— Конечно, так!
— Кто же тогда?
— Нс знаю.
— Нс знаешь?
— Кто виноват? Может быть, Гогона, может, Гоча, может, Эзика, Пати… Помнишь, как ты размозжил голову своей Толии? Разве ты был виноват в этом?
— Не знаю, — говорит Тухия со слезами в голосе.
— Вот видишь, не знаешь. Ты не виноват. А может быть, Толия сама виновата, или я слишком близко поставил арбу под явором, или кто-нибудь другой… Ты-то ведь не виноват.
— Не виноват, — говорит Тухия.
— Вот и я не виноват. Может, ты знаешь, кто виноват?
— Не знаю…
— И я не знаю…
— Откуда тебе знать…
А ночь проходит. Где-то кричат петухи. Я вздрагиваю, пугаюсь.
— Что с тобой? — спрашивает Тухия. — Померещилось что-нибудь.
— Нет, ничего…
— Ты раньше не боялся, даже ночью…
— Не боялся, а теперь боюсь, всего боюсь…
— Как же ты пойдешь один?
— Пойду: ничего, все равно пойду.
Я встаю. Ноги затекли от долгого сидения.
— Значит, пошел?
— Пошел…
— Ну, ладно, завтра приходи, если хочешь… Я долго не усну.
— Приду, может быть.
— До свидания!
— До свидания!
— Постой, хочешь, я провожу тебя немного?
— Не надо, зачем. Иди спать.
— Куда ты в эту сторону?
— Отсюда обойду, — говорю я и иду к огородам.
Он долго смотрит мне вслед. Потом осторожно, чтоб не разбудить спящих братьев и сестер, открывает дверь и скрывается в доме. Кругом тишина. Наверное, он лег. Ему долго не даст уснуть кусок кукурузной лепешки под подушкой. Но потом он все-таки уснет.
Я иду, ссутулясь, вдоль изгородей и, если где-нибудь мяукнет кошка или прокричит петух, вздрагиваю, останавливаюсь, растерянный, оглядываюсь назад и шепчу:
— Эх, Тухия, Тухия, мне бы быть на твоем месте, Тухия!..
