— Вот-вот, я об этом и говорю, — откликнулась психиатр. — То, что не заложено в человека в раннем детстве, иногда, во взрослой жизни, уже невосполнимо…
Не хватает общего количества любви, на килограмм веса. Это если по-врачебному выразиться. Они не умеют отвечать добром на добро. Они неблагодарны бывают, и тре бовательны… эгоистичны… И вечно несчастны… Конечно, в разной степени.
— А что мы можем изменить? — она склонила голову и посмотрела куда-то вдаль, через зарешеченное окно.
— Можно мне к Тохе, в палату пройти? — спросила я.
— Думаю, что можно. Я сейчас проведу вас.
И мы вышли из ординаторской. Доктор заперла её на ключ, как положено.
Отделение представляло собой длинный коридор, с палатами по обе стороны. Причём, некоторые палаты были с дверями, а некоторые — без дверей. И мужские, и женские. И лица, лица, лица. И тела…
Вот она, изнанка жизни. Там, за забором — лицо жизни. А тут — изнанка. Лица с выражением неприкрытых эмоций. Злобы, страха, придурошной радости. Лица — остановившиеся, больные. Неопрятные, обрюзгшие, или высохшие тела.
Вот она, наша изнанка. Наши концы и узлы, вылезающие наружу. И как их не прикрывай, как не выворачивай наше жизненное платье, как ни прикидывайся, что в жизни только лицевая сторона — всё равно!
Знать надо, надо это знать.
Господи, спаси нас! Спаси, и помилуй нас!
Тоха лежал в палате с дверями. Психиатр открыла двери и сказала:
— Антон, к тебе пришли. — И, повернувшись ко мне, добавила: — Он у нас — в хорошей палате. На четверых.
Тоха лежал на кровати у окна, лежал поверх одеяла. В палате было ещё три мужчины. Один — вида явно дебильного. Другой смотрел на нас маленькими, злыми глазками. С маленького, сухого, заросшего густой щетиной лица. А третий — спал, укрывшись с головой.
Тоха вскочил.
— Наталья Петровна! Вы?
Я, Тоха, я. А где нам посидеть можно?
А вы во дворик идите, — сказала врач, — там можно на лавочке посидеть. Я сейчас распоряжусь, чтобы вас выпустили.
И мы спустились в маленький, обнесённый высоким забором дворик, и устроились на лавочке, рядом с потрёпанным, худым и беззубым типом в казённой психиатрической пижаме.
Ласковое солнышко пригревало обнесённый высоким забором дворик, и худой тип жмурился и ёжился, подставляя солнышку свою, явно многострадальную, физиономию. Но всё-таки он подвинулся на край лавочки, освобождая нам место.
— Тоха-Тоха, ну ты и допрыгался! — сказала я.
Весь ужас этого психиатрического отделения застрял у меня в груди. Даже говорить, и то было трудно.
— Да я что… — протянул Тоха. — Как меня сюда загнали… как зверя… А вы знали, что меня так… загонять будут? А, Наталья Петровна?
— Конечно знала. — честно сказала я. — Я направление тебе брала и машину с санитарами вызывала.
— Чего же вы тогда пришли?
— А мне кое-что осталось непонятным.
— Что? Я — ничего не делал!
— Только ты, Тоха, ангелом не прикидывайся. Ты же всех в интернате достал! Даже Елизавета Васильевна, уж на что всегда защищала тебя, а тоже пришла ко мне и говорит: «не могу». Это как надо было постараться, чтобы даже такого человека довести!
— Да, Елизавета — человек… — протянул Тоха — А эта, «старшая»…
Что тебе «старшая»? Ты что, не понимаешь, что дальше тебе светит? Спецуха, и тюрьма! Кто с тобой нянчиться будет? Сейчас девять закончишь, если закончишь, и в тюрьму, прямым ходом. А ты молодой, да хилый… Что с тобой сделают — там, в тюрьме? Ты об этом не думал? И тут в разговор неожиданно вступил сидящий на лавке мужичок.
— Да, кореш, — неожиданно разумно, и к месту сказал он. — Тюрьма — не воля. Там так в оборот возьмут, что тебе эта психушка — раем покажется. Ты держись-то за волю, держись. Ты зубами за неё хватайся, за волю, если руками удержать не можешь. Эх, брат!
— Подумаешь! — сказал Тоха. — Но было видно, как он смотрит на мужика.
— Пока на своей шкуре не попробуешь — не поверишь. Вот тебе — плохо здесь, в психушке?
— Хреново, вообще…
— А знал ты, как тут хреново, пока не попал сюда? Нет?
— Нет…
— То-то, брат. А лучше бы и не знать. А в тюрьме — хуже ещё, поверь, брат. Хуже.
Мужик сплюнул беззубым ртом, встал с лавочки, и подошёл к забору. Он стрельнул у проходящего за забором мужчины одну сигарету и стал курить, жадно затягиваясь, и долго удерживая дым в лёгких.
Мы с Тохой сидели молча.
— А что вам не понятно, Наталья Петровна? Что вам не понятно осталось? — нарушил молчание Тоха.
— Мне осталось не понятным, кто взял обои, — ответила я. — Кто, если не ты?
— А вы можете поклясться, что не скажете никому?
— Поклясться — нет. Могу честное слово дать.
— Давайте.
— Хорошо. Честное слово.
— Завхозиха. Завхозиха их взяла. Наши гулять ушли, в воскресенье. А я остался в спальне. Думаю — поваляюсь, да хоть покурю спокойно. А тут — ключи зазвенели. У завхозихи — от всех замков запасные ключи есть.
Есть, да. Я выглянул, а она идёт и обои тащит. А возле туалета — большая сумка стоит. Она обои положила в сумку, и тут меня увидела. И говорит: «Скажешь кому — пожалеешь!» А потом дала мне денег немного… «Молчи, — говорит. — Молчи».
— Ну, а ты?