Это была утешительная песня. Под Олоферном все подразумевали султана. Но где же та Юдифь, которая отсечет ему голову?
Когда Тиноди дошел до середины песни, пальцы его заиграли вдруг иную мелодию, и он запел глубоким, мягким голосом другую песню:
Трепет мучительного волнения прошел среди сидевших. Даже у Добо на глазах выступили слезы.
— Могу я продолжать? — робко спросил Тиноди.
Хозяйка кивнула головой.
Тиноди спел о том, как турки заманили в свои сети господина Балинта и увели его в кандалах сперва в Нандорфехервар, а затем в Константинополь.
К концу песни Тиноди уже не пел, а только горестно шептал:
Тут уж и сам лютник залился слезами. Ведь и он был теперь несчастным скитальцем и больше всех оплакивал своего господина.
Дети, рыдая, прильнули к матери. Она прижала их к себе. Тиноди бросил лютню и припал головой к столу.
Так прошло несколько минут в скорбном молчании, потом заговорил Добо. Голос его звучал глухо и горестно:
— Зачем я не вольный человек! Я бы целого года не пожалел, а уж поехал бы в тот город и поглядел, на самом ли деле так крепка эта тюрьма.
Мекчеи вскочил и крикнул:
— Я вольный человек! И клянусь всевышним, я поеду туда! Поеду непременно! И если удастся, то хоть ценой жизни, а освобожу Балинта Терека!
Вскочил и Гергей.
— Я поеду с тобой! Ради своего отца и господина я пробьюсь через все преграды!
— Матушка, — сказал потрясенный Янош Терек, — разве могу я остаться дома, если нашелся человек, который хочет освободить моего отца?
— Безумие! — пролепетала мать.
— Безумие или нет, — воскликнул, горячась, Мекчеи, — но я сделаю то, что сказал!
Тиноди встал и промолвил:
— Я тоже пойду с тобой. Пусть рука моя немощна, но, быть может, голова моя будет вам в помощь.
Хозяйка замка встряхнула головой.
— Что вы затеяли? Да где ж вам сделать то, чего не могли сделать два короля и поистине королевский выкуп!
— Вы правы, сударыня, — согласился Добо, к которому возвратилось его обычное спокойствие, — ни деньгами, ни уловками тут не помочь Только доброе желание султана может расторгнуть узы рабства.
— Но у султана такое доброе желание может и не возникнуть никогда! — ответил Мекчеи, вспыхнув.
На другое утро Добо тронулся в путь. Удерживать гостя не стали, зная, что у него каждый час на счету. Мекчеи остался в замке.
Он позвал Гергея к себе в комнату.
— После вчерашнего разговора я решил так: выспимся, а там посмотрим. Утро вечера мудренее. Решил я так не из-за себя. Я-то, сколько бы ни спал, все равно не изменю решения — проберусь на турецкую землю, пес ее побери!
— И я с тобой! — ответил Гергей.
— Ведь если уж на то пошло, мы сейчас здесь, дома, не воюем. А там, кто его знает, может, и найдем какую-нибудь лазейку.
— А потерпим поражение — тоже стыда не будет. Главное — попытаться. Кто пытается — тому и удается. А кто не пытается…
— Надо попытать и невозможное. Чем черт не шутит! Но скажи: Тиноди тоже возьмем с собой?
— Как хочешь.
— А Янчи?
— Наша госпожа все равно его не отпустит.
— Что ж, тогда поедем вдвоем. Тиноди пусть останется дома.
— Как хочешь.
— Мы ведь свои головы ставим на карту. Жаль было бы старика. Он сейчас один из самых нужных людей в нашей стране. Ему сам бог велел скитаться и разжигать в сердцах угасающий огонь. Он изливает в песнях всю скорбь нашего народа.
Янчи Терек приоткрыл дверь. На голове у него была широкополая дебреценская войлочная шляпа. Он был в желтых замшевых шароварах и желтых башмаках. В руке он держал хлыст для верховой езды.
Мекчеи только кинул взгляд на Янчи, потом, словно продолжая какой-то рассказ, улыбнулся и махнул рукой.
— Рыжий заяц! А еще жениться вздумал! — И, обернувшись к Янчи, пояснил: — Ты не знаешь его. Впрочем, Гергей, может быть, и рассказывал о нем.
— О ком? — равнодушно спросил Янчи.
— Об Адаме Фюрьеше.
— И на ком же он женится? — спросил Гергей с улыбкой.
— На дочери одного старика с деревянной рукой.
Вся кровь отхлынула от лица Гергея.
— На Эве Цецеи?
— Да-да. Ты что, знаком с нею?
Гергей с каменным лицом уставился на Мекчеи.
