— Фашистские «охотники» — очень опытные летчики. Будучи не в силах противодействовать нашей авиации в открытых схватках, они и дальше будут стремиться наносить нам отдельные удары, используя внезапность. Надо подстроить им ловушку, из которой они бы уже не вырвались.
Для выполнения замысла командира в воздух поднялась группа истребителей из двух гвардейских полков — 100-го и 16-го. Был принят разомкнутый боевой порядок с таким расчетом, чтобы каждая пара находилась лишь на видимости соседних. Все пары эшелонировались по высоте с 800 метров и до нескольких километров.
Во время полета, хотя было безоблачно, в небе стояла плотная дымка, из-за чего практическая видимость ограничивалась дальностью в 4–6 километров. Тактический замысел, разработанный на земле, сработал удачно…
Пары гитлеровцев появились на высоте около четырех тысяч метров. Заметив пару наших «кобр», они ринулись в атаку. Но находившаяся выше пара Бориса Глинки в свою очередь атаковала их. Что только не предпринимали вражеские летчики, чтобы увернуться от преследования: свечой взмывали вверх, бросались в стороны, уходили пикированием вниз к земле — их везде встречали наши эшелонированное пары. Кончился бой тем, что оба фашистских «охотника» были расстреляны в воздухе, их самолеты врезались в землю недалеко один от другого. Двум пылающим кострам на земле радовались все участники этого вылета. Так отомстили они за гибель своих боевых друзей. Такой же конец нашли себе еще несколько «охотников».
После освобождения Таганрога дивизия приняла участие в изгнании оккупантов из Донбасса и Приазовья — началось освобождение Украины.
Памятными стали для авиаторов события, связанные с освобождением первого на южном участке фронта украинского города — Мариуполя (ныне Жданов).
Запомнился летчикам один из вылетов, связанных с освобождением города. Рано утром возвращался Бельский с Петром Гучеком, ставшим теперь его ведомым, из разведки под Мелитополем. Подлетая к Мариуполю, они заметили большое количество железнодорожных эшелонов, направлявшихся из города на север, в сторону станции Волноваха. Докладывая начальнику штаба полка Рыжову о результатах разведки, Бельский высказал свои соображения:
— Вероятно, фашисты собираются удирать из Мариуполя, вывозят наше добро… Неплохо бы проштурмовать их эшелоны.
Не успели еще позавтракать, как начальник штаба сообщил, что вышестоящее командование разрешило вылеты на штурмовку.
Первыми вылетели Дмитрий Глинка в паре с Григорием Дольниковым и Иван Бельский с Петром Гучеком. За ними полетели другие летчики полка, а затем и летчики соседних полков. Железная дорога была буквально забита эшелонами. Сложности в выборе цели не было: вражеская авиация и зенитная артиллерия не противодействовали.
Били только по паровозам. От первых же трасс огня из котлов струями вырывался пар и окутывал паровозы. Поезда останавливались, из вагонов выскакивали гитлеровцы и старались спрятаться в придорожных
[Отсутствуют страницы 83–90]
[глава начинается на 86 странице]
Встреча вышла очень трогательной, теплой. Будто близкие родные встретили его, бывшего учителя их школы, а теперь летчика-фронтовика. Оказывается, его ждали. Записку в вымпеле прочли, хотя нашли ее не сразу. Догадались разобрать свечу и извлечь из нее «послание» только под вечер, перед его приездом.
Пока больше слушал гость. Перебивая друг друга, ему рассказывали о черных днях оккупации, о судьбах многих его коллег и школьников.
С болью рассказывали женщины о том, что многих юношей и девушек фашисты увезли в рабство. Учительница Анна Гавриловна Корнелюк принесла Бельскому открытку своей дочери Лили, которая училась у него в 9-м классе. Лиля писала из Германии: «Дорогая моя мамочка! Если бы ты знала, как мне хорошо теперь живется… Ежедневно утром, как поднимусь еще до восхода солнца справляться со своими обязанностями по хозяйству, стану лицом туда, откуда должно всходить солнце, и плачу от счастья… Если бы ты знала, какая у меня добрая и сердечная хозяйка! Ежедневно мне дарит все новую одежду, да все красно-синего цвета… Я так ей благодарна за эту одежду, мне так хорошо в ней чувствуется! Только руки мои потрескались, не высыхают они — от рассвета до полной темноты готовлю корма для свиней и другого скота.
Как подумаю, что в таком счастье живут где-то рядом и мои подружки, сердце словно разрывается, переполненное этим счастьем».
Очень даже понятна была ему эта нехитрая аллегория бывшей ученицы. Всматривается в мелкий, знакомый по ее контрольным работам почерк, и горько становится у него на душе. Он отчетливо улавливает душевную тоску по Родине своей воспитанницы. Мысленно представляет тот тяжелый труд, о котором пишет Лиля, бесправие и унижение в «раю» фашистского рабства…
Анна Гавриловна, думая, что ему неясен смысл написанного, старается объяснить:
— Иван Ильич, да понял ли ты о чем она пишет? Понял, что это за ежедневные «подарки» красно-синего цвета? Ведь это следы от побоев.
