– Ещё какие цыгане! Да-да! Побольше тебя цыгане! Моего деда Илью Смоляко всюду знают! Мой род старый, закорённый! Твой прадед ещё в Румынии под господарем ходил, а мой уже здесь конями торговал, и всякий барышник ему в пояс кланялся! Не цыгане мы ему, посмотрите, люди добрые, а?!
– Мирча, замолчи, глупости говоришь! И мы – цыгане, и они – цыгане! А родню забывать – вот это уж точно не по-цыгански! Ишь что выдумал! А у кого дочка с сэрвом убежала в прошлом году? А, морэ?! Живёт в ихнем таборе, детей рожает! Тоже, может, прикажешь ей забыть, как батьку с мамкой звали?!
– А я разве что?.. Я разве говорю, что забывать надо?! Я вовсе и не это совсем…
– Не это?! Не это?! – вдохновенно голосила Симка. – Люди! Скажите, ради бога: я с ума сошла или оглохла? Или одна я слышала, что он сказал? Дядя Гузган! Скажи, скажи, скажи им всем! Я цыганка, слава богу! Я и семью свою, и род свой помню, они цыганами родились и цыганами живут! И замуж цыганки не затем выходят, чтобы свой род забывать, вот что!
Ибриш помалкивал, зная, что довести Симку трудно, но уж если кому удалось – спасенья не жди… Видно было, что Мирча уже сам не рад тому, что открыл рот. Но, не желая сдаваться, он азартно отругивался, размахивая руками перед самым носом Симки. Та в ответ скалила зубы и визжала так, что у сидящего рядом Ибриша закладывало уши… и в это время дядя Гузган чуть слышно прокашлялся.
Сразу наступила тишина. Симкины вопли словно отрезали ножом. Она села вытянувшись в струнку, закусив до белизны губу и раздув ноздри, как остановленная на всём скаку лошадь. Мирча, насупившись, смотрел в сторону. Дядя Гузган, как ни в чём не бывало, спокойно сказал ему:
– Морэ, вот ей-богу, если ничего умного сказать не можешь – лучше молчи. Симка – нашего Беркуло жена, а ты такое ей говоришь! Цыгане есть цыгане, родня есть родня. Нас и так на свете мало, чтоб друг от друга открещиваться. Симка права. У своих брать грех. Думаю, ребята, вот как сделать надо. Пойти к тому дому и узнать: правда ли Симкина сестра там живёт. Если это она…
– Да как же это, Гузгано? – хмуро возразил Мирча. – Ведь только сегодня ночью дом обокрали! Что там творится-то сейчас, а? Милиция пришла, бумаги пишут… Все знают, что накануне там цыганка была, полдня высидела, значит – цыгане и украли! Да Симка к забору подойти не успеет, а её уже заберут! И повидаться с сестрой не дадут! Доказывай потом в отделении-то…
Все подтверждающе закивали. Симка молча, тревожно переводила глаза с одного лица на другое.
– Галда, ты сможешь этот дом показать? – поразмыслив, спросил дядя Гузган.
– Могу, конечно! – пожала плечами та. – Только меня же там полдвора запомнили!
И это тоже было правдой. Цыгане озадаченно молчали, глядя друг на друга. Ибриш пристально посмотрел на дядю Гузгана. Тот понял. И спросил:
– Что хочешь сказать, парень?
– Я могу показать тот дом, – негромко сказал Ибриш. – Меня там никто не видел и не знает. Подойдём с Симой тихонько… Коли дом не тот окажется – так о чём волноваться? Сима, ты же говоришь, что дорогу к своим помнишь?
– Помню! – обрадовалась она. – И даже к самому дому подходить не надо будет! Издали узнаю!
– Парень дело говорит, – одобрительно отозвался кто-то из мужчин. – Гузгано, может, так и впрямь лучше будет?
В конце концов решили, что Ибриш прав. Пусть он и Симка вдвоём сходят на ту улицу и узнают наверняка: живёт там Симкина сестрица или нет. А дальше уже будет видно. Когда дядя Гузган серьёзным кивком скрепил принятое решение, все вздохнули с облегчением. Даже Симка, поправив платок, съехавший в пылу сражения почти на спину, начала тихонько улыбаться.
– Ну, значит, и нечего больше сидеть, – подытожил дядя Гузган, расправляя усы. – Всё, что ли, ребята? Спать пойдём?
Сам он, однако, не пошевелился. И его короткий взгляд, брошенный из-под бровей на Мирчу, заметили все цыгане. Заметили – и не поднялись с мест.
Мирча передёрнул плечами. Помолчал. Не поднимая взгляда, нехотя сказал:
– Прости меня, Симка. Глупостей тут наговорил. Не подумал.
– Да бог с тобой, морэ, о чём и говорить! – улыбаясь, махнула рукой та. – Идите спать уже, гайдуки лихие! А кто не хочет – так у меня суп готов!
Все обрадованно, с явным облегчением загомонили – и через мгновение у раздутых углей собрался кружок. Улыбающаяся Галда нарезала хлеб, маленькая Руданка тащила ведро с водой, а Сима раздавала дымящиеся супом миски. Ибриш ждал своей очереди, поглядывал на мачеху, гадая: успокоилась ли она, не будет ли больше плакать? Его раздувало от гордости: впервые ему дали слово на сходке взрослых мужиков, и он не сказал чепухи, как этот дурак Мирча, а, напротив, предложил решение, с которым согласились все. Отец, когда узнает об этом, будет горд… Скорее бы вернулся он, ей-богу!
