Я не сразу сообразил, что к чему, но потом, сориентировавшись, разглядел среди переплетения шлангов и проводов продолговатый металлический бак. Одна из его стенок была сделана прозрачной, но отсюда, от входа, разглядеть, что же там внутри, не получалось. Я медленно подплыл ближе, внутренне приготовившись увидеть нечто неприятное, но все равно, когда внутренности кокона открылись передо мной, у меня вырвался судорожный вдох, и к горлу подкатила тошнота.
Мне здесь затруднительно предложить какую-то аналогию, которая могла бы дать представление о том, что я увидел. То ли щуплый синюшный комочек плоти с безвольно висящими в растворе худенькими ручками и скрюченными атрофированными ножками извергал из себя жгуты шлангов, которые, подобно черным червям, расползались прочь из проеденного ими насквозь тела, то ли наоборот, хищная машина запустила плотоядные щупальца в несчастную жертву, что угодила в ее ловушку. Человек и Машина срослись здесь настолько тесно, что стали уже неотделимы друг от друга, стали единым целым. Стали симбионтом.
Положив руку на корпус кокона, я почувствовал тепло, и это было не побочным продуктом работы некоего бездушного механизма, а естественным теплом живого существа. Я всматривался в мешанину проводов и никак не мог уложить в голове то, что я видел, с образом веселого, общительного и отзывчивого Аннэйва, которого я знал. Контраст оказался слишком разительным.
– Он… жив? – спросил я, не поворачивая головы.
– С точки зрения физиологии – да, – отозвался Косс, – но его мозг, боюсь, угас навсегда.
– Но что с ним случилось? Почему взрыв так фатально на него повлиял? Я же находился рядом с Аннэйвом, но сам не пострадал.
– Ты – человек, а он – наполовину машина. Нейтронный импульс от взрыва вывел из строя реактор его корабля и серьезно повредил целый ряд систем, в том числе почти все сенсоры, через которые Аннэйв получал информацию об окружающем мире. Его органы чувств, если можно так сказать.
– Но ведь датчики и прочие приборы можно заменить! Разве нет?
– Степень интеграции электронных и биологических систем столь высока, что сенсорная перегрузка вызвала что-то наподобие болевого шока и повлекла за собой отказ целых отделов головного мозга. Это уже необратимо.
– Что же будет с Аннэйвом дальше?
– Технически, мы можем сколь угодно долго поддерживать функции его организма, но без мозга это будет растительное существование, а не жизнь. Причем процесс этот требует весьма значительных ресурсов, а мы не можем себе позволить подобной расточительности. Думаю, в ближайшие дни Совет примет решение об Отключении, – Косс положил руку на мое плечо, – мне очень жаль.
– И ничего нельзя сделать!? – в моем голосе звенело отчаяние, – Он ведь спас мою жизнь. да черт с ней! Аннэйв уберег от уничтожения весь проект «Ожерелье», а, следовательно, спас миллиарды жизней! Неужели для вас это ничего не значит!?
– Я прекрасно тебя понимаю, Олежка, – Кадеста зависла с другого бока от меня, – мне тоже тяжело, ведь мы с Анни дружили с самого детства, но существуют вещи, над которыми мы не властны. Иногда, вопреки тому, что тебе
– Я знаю, но. – на самом деле, мне нечего было сказать, все и так предельно ясно. Я в последний раз провел рукой по стеклу кокона, – прощай, Анни, и. спасибо.
Вернувшись в коридор, мы с Кадестой попрощались с доктором Коссом и направились назад к моей палате.
– Кроме нас с Аннэйвом кто-нибудь еще пострадал? – поинтересовался я, – «Ожерелье» хоть в порядке?
– Не знаю, – она покачала головой, – оттуда вывезли только ваш корабль и тело Куберта. О других пострадавших и повреждениях комплекса мне ничего неизвестно.
– Как это? – подобный ответ человека, который по долгу службы должен был находиться в курсе всех новостей, немало меня удивил, – ты рапортов с Земли не читаешь? Или… или ты все это время рядом с моей койкой просидела?
– Ну да, заглядывала время от времени, но причина в другом. После данного инцидента мы сразу отключили связь с Землей, так что рапорты нам больше не поступают.
– Как отключили!? Почему!? – я так обалдел, что застыл с открытым ртом посреди коридора, – и там даже не знают, где я и что со мной!?
– Да. Совет принял решение о замораживании любых контактов до выяснения всех обстоятельств случившегося. Они опасаются, что подобная диверсия может произойти и на «Ньютоне», и тогда последствия будут ужасны.
– Что за бред! Малгер уже мертв и ничего больше не взорвет. Да и смысл его затеи состоял в другом. Он, хотел чтобы именно ваша станция стала новой колыбелью человечества и собирался избавиться от Земли.
– Многие члены Совета придерживаются иного мнения об организаторах диверсии и ее целях.
– Вот как? И каково же их видение ситуации? – начал я распаляться. – Этого я не могу тебе сказать, – уклонилась Кадеста от ответа.
– Не можешь или не хочешь?
– Через пару часов состоится очередное заседание, и там ты сможешь все выяснить сам. Я не хочу перевирать чужие слова.
– Как пожелаешь, тем более, что и у меня накопилось к твоим коллегам немало вопросов.
