Наконец жаба появилась, освещая своим зеленоватым свечением всё вокруг, словно огромный бесформенный фонарь. Она была так огромна, что Жэньди едва доставал ей до колена. Бородавчатая кожа вблизи выглядела обветренной, изъязвлённой. Жэньди снова содрогнулся от её уродства, но жаба опять издала жалобный стон, и страх уступил место состраданию.
Странное зеленоватое свечение исходило из раздутого живота, придавая жабе больной и измученный вид. Немудрено, что она так медленно передвигалась. Она поддерживала брюхо передними лапами и тяжко охала.
Может быть, подумал Жэньди, она наглоталась светлячков, как жаба господина Шаня? Тогда, по крайней мере, понятно, отчего у неё болит живот. Должно быть, она умяла их целую гору, иначе брюхо не раздулось бы так сильно.
Жэньди ощутил вес сумки на плече и вспомнил про вино. Вдруг от вина жабе станет легче?
– Думаю, это поможет от боли в животе, – сказал он, протягивая жабе кувшин. В ночной тьме слова эти ему самому показались дикими и неуместными. – Хочешь попробовать?
Жабьи веки приподнялись, и чёрные, как арбузные семечки, глаза уставились на кувшин.
– Это Сыновнее вино, – сказал Жэньди. – Хорошее. Я точно знаю. Его изобрёл мой отец.
Жаба издала вопросительный звук, и Жэньди, чтобы заполнить молчание (а может, уже по привычке), начал рассказывать историю.
Когда моя мать впервые забеременела, мой отец, магистрат, был вне себя от радости. «У меня будет наследник! – ликовал он. – Моя кровь, кровь величайшего правителя и героя, будет течь в его жилах!»
К рождению младенца он решил закатить пир на весь мир. Он велел слугам откормить свинью, подготовить восемьдесят восемь бутылей лучшего рисового вина и устроить в городе небывалое празднество. Он веселился и принимал поздравления, хотя его жена ещё не родила.
Моей матери это не нравилось, она беспокоилась, но в сознании отца его сын уже существовал – и обладал могуществом, храбростью и мудростью под стать бессмертным. «Мой сын станет князем, – думал он, упиваясь этой мыслью, – а его сын – императором, и наша династия будет править вечно!»
Так что, когда у него родилась дочь, отец был безутешен. Когда повитухи сказали, что моя мать родила девочку, лицо отца почернело, как прогоревшее полено, и он вылетел из комнаты, даже не глянув на ребёнка.
– Девчонка! – проговорил он с горечью и презрением.
Отец разозлился на дочку так, как будто она неведомым образом похитила у него долгожданного сына. В гневе он развернул всех гостей от порога и отправил прочь, яства для пира велел бросить свиньям, а бутыли с вином закопать в землю, да поглубже. На тех, кто осмеливался подступить к нему с поздравлениями, он гневно рычал и велел им убираться с глаз долой.
Весь следующий год моя мать и слуги старались держать девочку подальше от отцовских глаз. Гнев его постепенно утих, но недовольство осталось. Когда моя мать призналась ему, что снова ждёт ребёнка, он только и фыркнул: «Что, опять девчонка?»
На этот раз отец не закатывал пиров, не делал вина и не бахвалился. Он помнил, какое унижение пережил год назад, и теперь не осмеливался даже мечтать о сыне.
Но когда ребёнок родился, это оказался я! Мальчик! Отцовская мечта сбылась!
Отец был сам не свой от радости и гордости. Он по-петушиному важно вышагивал и издавал ликующие крики. Он пригласил всю округу – и важных вельмож, и простолюдинов – на пир, какого, по его словам, свет ещё не видывал.
Но поскольку отец не подготовился заранее, теперь всё делалось в великой спешке. Слуги метались от бакалейщика к зеленщику и обратно; тут же зарезали свинью – разжиревшую до немыслимых размеров; повара трудились без сна и отдыха: всю ночь они красили куриные яйца в красный цвет, и руки у них тоже стали красными до самых плеч, а поутру, едва пропел петух, бросились жарить, варить и печь, так что друг друга не видели из-за густого пара, напоминавшего дым. Они жарили золотые кунжутные шарики, пухлые, как сливы, они раскладывали по тарелкам имбирь, нарезанный тончайшими прозрачными полосками, точно лепестки цветов. Тёмно-медовую свинину украшали нефритово-зелёные листья салата, а белые пельмени плавали в мисках сладкого супа, точно облачка. Слуги с гордостью расставляли блюда на столах.
– Но где вино?! Что за праздник без вина? Несите его немедля! – потребовал отец.
Слуги попятились и растерянно переглянулись. Вино не сделаешь за минуту. Как же быть?
Внезапно один из них кое-что вспомнил.
– У нас есть восемьдесят восемь бутылей вина, которое мы закопали, когда у магистрата родилась дочь, – сказал он. – Надо их выкопать!
Так они и сделали. Когда отец велел распахнуть двери перед гостями, все увидели, что пир действительно великолепен. Для отца это был час величайшей гордости. Когда же показали меня, его сына, отец от восторга и радости совсем преобразился. От счастья он не скупился на добрые слова и похвалы – они лились рекой. Он сам принёс моей матери тарелку подкрепляющего имбирного супа и даже погладил по голове мою сестрёнку. Рождение сына превратило горечь в сладость – по крайней мере на время.
