Коноплянка, помогая себе хвостом, крутила обруч. Пара ласточек по очереди играла в салочки с комарами…
А уж по-прежнему силился отыскать камень, шероховатый уют которого обнадёжил бы, предоставляя повод обернуться округ него изнанкой и прижаться щекой.
Всё, как всегда: один терпелив, и ждёт своего часа, другой, в поисках того ж,– неутомим. Леность первых находит себе оправдание, в них же – источник порицания нервности вторых…
Ужели уж наивен? Столь слепцов!?
Так простодушие – уловка для коварства.
А добродушие – ловушка для глупцов.
И повод утончённого мытарства24.
Заметив среди камней змею, я подошёл и, не долго думая, наступил на неё, но тут услышал крик Майи:
– Не убивай, не надо!
– Змею? Она кусается, между прочим.
– Это ящерица!
– Ты видела, какие у неё зубы?
– Ну и пусть, она нас не обидит. Мы не имеем права, нельзя нам.
– Может теперь вовсе во двор не выходить?
– А ты топай погромче!
– Так, говорят, змеи глухие.
– Лишь бы люди не были глухи…
Я не мог так сразу сдаться, и решил увести разговор в сторону, отвлечь её:
– Да… тяжело тебе…
– Ты о чём?
– Недаром говорят: «Кто в мае родился…»
– Рождённым в мае, суждено испытывать на себе бремя досужего мнения о маете, коей дОлжно сопровождать их по всю жизнь. Но не для того они! Своё предназначение – служить маяками, одни чувствуют тонко, и рвутся, третьи тяготятся им и маячат у себя на виду без цели. А вторые… Тех как бы нет. Наблюдают лишь, как одним тяжело в старании, другим в обратном. Это тоже – труд. Неблагодарных.
– Что ж у тебя всё так сложно-то, а? Ты можешь сказать что-то просто, без выкрутасов?
– Не могу. Я так чувствую. Музыка слов, музыка языка – всё это вибрации души. Коли заменить наши слова на иноземные, сердцебиение бытия изменится. И не в лучшую сторону. Произнося слово неверно, оно дрожит иначе, и окружающий мир отвечает не так, как мы ожидаем того.
– Звучит нелепо, ты не находишь? А как же простота и доступность?
– Опрощение русского языка, чья велеречивость и богатство сродни широте и красоте русской природы и души, преступно. Не станет его в том виде, который существовал до нас, – изменится всё вокруг.
– Что ты несёшь?! Что произойдёт-то? Обмелеют реки, море выйдет из берегов? Что, скажи мне?!
Майя посмотрела на меня так, как никогда раньше, – загадочно и страшно. Обыкновенно голубые её глаза, затянутые тучей расширившихся зрачков, почернели вдруг, после чего она тихо и зловеще ответила:
– Тогда увидишь… – и приказала, – ящерку отпусти.
Честно говоря, мне не хотелось быть свидетелем осуществления высказанного предзнаменования, и потому не медля ослабил хватку.
Перламутровая змейка, ломкая веретеница25, зажатая под ногой по всё время спора, сообразив, что спасена, неловко вывернулась, моргнула пару раз и медленно поползла на меня. Лизнув ступню, опробовала, какова та на вкус, и неуклюже взобралась на неё. Осмотревшись немного, прямиком направилась к просыпанной кем-то горке муравейника.
– Удачи тебе…– произнёс я про себя, вослед серому перламутровому ручью, утекающему от нас.
Но Майя услыхала, всё же, и спросила:
– А в чём она, пора удачи? – Глаза её, как и прежде, были нежны и наполнены до краёв каплями неба.
– Так – во всём! – развёл руки в стороны я.
– А если с утра дождь?
– Даже если за окном дождь, то значит, – этот день теперь есть в нашей жизни, и не смыть его уже, ни за что, ничем!
Ласточка снимает пенку с воды. С лёту. Сладко! Играя «с листа» новый день снова и снова, сбивается с ритма, но не взирая на то, усердствует дальше. И незаметны никому, кроме неё, навзничь упавшие звуки, и нетронутые, те, что остались на нотном стане навечно, немыми птицами. Со стороны всё, как надо. Только тот, кто сам делает жизнь свою, видит, сколь слабы попытки. И каково оно, терзание дерзновенно26.
Зяблики лоснятся от сытости. Пока супруги заняты домашними делами и в силах казать из дому только нос, почуяв вольницу, куролесят, меряются силами в грязи, а потом дружно, крыло в крыло летят купаться. Хорошо, коли не позабудут принести чего подруге жизни. Сама же выходит из гнезда ненадолго, только под вечер, почти испуганно оглядываясь в сторону детской, наскоро, с озабоченным видом пьёт, невнимательно разминает затёкшую шею, но, не в силах дольше противиться материнскому инстинкту, спешит забраться внутрь вязаного чулочка колыбели и замирает там в ожидании. А вскоре оба, в хлопотах суеты, уж будут лишь контур, окоёмок27, наброску подстать,– бледным оттиском на палевом закатном небе.
Стряхивая капли дождя с ветвей ясеня, петляет птица. Неплотная вязка листвы нежна на просвет и зияет дырой солнца, – должно зацепилось где.
Не дожидаясь осени, маслята тают на свежей горбушке пригорка.
С ночи спешит домой ёж, и сова кричит ему вдогонку то, что не успела досказать.
Туманом стынет горизонт. Стонет, уязвлённый небрежением филин.
Утро, сидя на коленях соловья, баюкает кроткую ночь, что так юна, и не постигла ещё силы своей.
И хрустит карамелью под шагами песок…
