Музыка стихла, и Дервлин склонился над Томом. Невесомые барабанные палочки зажаты в сильных руках.
— Извините, э-э… Дервлин.
— Скорее это я должен извиниться. — Дервлин легонько прикоснулся палочкой к кончику носа Тома. — Мелодия была переделана сообразно моменту.
— Я понимаю, — Том отвел глаза. И подумал: «Он что-то не договаривает».
Дервлин отошел. А Том увидел, что Труда разговаривает со стройной женщиной спортивного вида, одетой в серую рубаху и красные клетчатые штаны. Ему потребовалось всего мгновение, чтобы узнать ее: та самая женщина-офицер, только без формы. Как напарник называл ее? И вспомнил: Эльва.
Женщины явно говорили о нем, и по губам Эльвы он прочитал фразу: «…ему четырнадцать стандартных лет».
Слишком молод для того, чтобы получить разрешение на жилище.
— Пора забрать тебя, парень, — сказала она, приближаясь.
Гости расходились.
— Такова Судьба, — быстро пробормотал Дервлин. — Мне жаль, Том.
Теперь Тому стало негде жить.
— Не волнуйтесь, — спокойно проговорил Том. — Я ждал этого.
Пятнадцать или шестнадцать мужчин и женщин в потертых рубахах и платках образовали в коридоре небольшую очередь.
— …все, что вам должны, — говорила Труда сутулому человеку во главе очереди.
Это были кредиторы отца.
Занавески сняли, и они комком лежали на каменном полу. Младший и старший Эличи, соседи из комнаты слева, протягивали свои занавески, отделяя свою часть бывшей комнаты семейства Коркориган. Глаза их были влажны от слез. С другой стороны занавеси тянула молодая пара. Они прожили тут всего гектодень, если не меньше, и поэтому не обращали на Тома никакого внимания.
— А вот это не трогайте, — резко крикнула Труда. Согнутая старуха, собравшаяся взять маленькую керамическую коробочку, замерла.
— Она моя! — Труда протянула старухе другую коробочку, украшенную резьбой: три переплетенные змеи-нарлы. — Возьмите это.
«Я помню, как отец делал эту шкатулку», — подумал Том.
Старуха взяла коробочку и протерла ее грязным платком, что-то ворча себе под нос. Потом повернулась и зашаркала прочь.
— Извини, Том! — Труда глубоко вздохнула.
— Я должен идти, — Дервлин похлопал Тома по плечу. — Береги себя, парень.
Скоро перед Томом и Трудой оказался последний кредитор, сутулый, просто одетый мужчина. Принимая кредит-ленты, он остановился, посмотрел на Тома и вернул часть медных мелких кредиток:
— Оставьте мальчику. Потом и он ушел. Том оглянулся.
Там, где раньше была комната, принадлежащая их семье, теперь висели занавески странных расцветок: блекло-желтого и непривычного зеленого оттенка.
Диск вращался со скрипом. Он был покрыт патиной, но край его, отполированный благодаря трению до блеска, сверкал серебром.
Скрипучие звуки шли и снизу. Ячейки, вставали на свои места и образовывали переход, ведущий на другую страту.
— Не бойся, Том!
Но и у самой Труды дрогнул голос, когда ее клипса-идентификатор зажглась рубиновым светом.
Люк в полу был приблизительно двух метров в диаметре. Сегмент крышки отодвинулся в сторону, и под ним открылась винтовая лестница.
«Не думал, что все произойдет именно так», — подумал Том.
— Возьми у меня это?
Том забрал у Труды маленький, обернутый тканью пакет. Все, что ему теперь принадлежало.
Начав спускаться, Труда на мгновение потеряла равновесие. Том чуть-чуть замешкался, нервно глотая воздух, затем последовал за нею. В мечтах о путешествии на другую страту он всегда представлял себе восхождение, а не спуск.
Стены здесь были в пятнах. Слева стекала струйка грязной воды. Вдали чуть слышно разговаривали люди.
Над головами заскрипело. Ступени лестницы, складываясь, втянулись наверх, в люк, который, вращаясь, закрылся.
Потом все повторилось.
Они спустились уже на две страты.
Небольшое серое существо, напоминающее простейших реснитчатых, поспешило прочь, едва Труда и Том вскарабкались на гребень скалы. Потом они спустились вниз, в сырой коридор, который заканчивался маленькой пещерой.
Подойдя, они увидели в углу двоящееся нечеткое изображение. В воздухе висела большая Ярандианская пиктограмма, на которой светилась надпись скрипт-кодом, принятым для тридцати языков.
— Внутри она лучше, чем снаружи, — сказала Труда. И повела Тома внутрь.
— Ты проснулся, мальчик?
— Угу… — Том прищурился. — Да, сэр.
Он находился в рабочем кабинете обермагистра. Вокруг висели полки, доверху нагруженные кристаллами. Том покачивался на кушетке.
— Гм-м-м… — Длинные седые волосы, перевязанные сзади белым шнуром. — Я позволил тебе поспать, так как ты приехал очень поздно. Но это в последний раз.
— Да, сэр.
Это была не триконка, а древняя плоская голографическая надпись. Она парила возле дверного проема, завешенного черной портьерой. Ее трудно было расшифровать, даже если читать наоборот.
От чашки с травяным чаем поднимался пар. Чай был приготовлен не для Тома: чашка стояла на черном столе обермагистра.
В перевернутом виде эта надпись стала более понятной.
