Питер целует его в девятнадцать. Врывается в квартиру, крича что-то о поступлении, швыряет рюкзак под стул, спотыкается о свои же ботинки, о коробки из-под пиццы, падает на диван и хватает Уэйда за воротник толстовки, целуя прямо в маску.
Уэйд разрывается между «ну еб твою мать, Питер» и «господи боже, Питер», и Питер смеётся так громко, что соседи снизу начинают стучать по батареям.
Питера много, Питер повсюду, Питер тянет край маски вверх и целует Уэйда в покрытые шрамами губы, в щеки, в шею, словно боится опоздать куда-то, хотя куда здесь опаздывать — черт его знает.
Уэйд думает лениво, что, по-хорошему, Питеру бы следовало дать затрещину («Или уебать хорошенько», подсказывают голоса), но как же отказать этому мальчику-отличнику?
«Господи, блядь, Питер», определяется наконец Уэйд, и целует Питера сам.
