— А чекисты, думаешь, по другим законам живут? Горячее сердце, холодная голова? Как же! Закон стаи никто не отменял! Выдвинуться можно только всем вместе, с хорошим вожаком во главе, поддерживая его и оберегая. Ты хоть знаешь, кто сейчас ГПУ Грузии возглавляет? Нет? Не важно. Что, думаешь, его стая с людьми Берия сделала, которых тот не успел в центр и на заводы дизельного главка перевести? Сожрала за три года! И стала хозяйкой. А в центр им опять дороги нет. Не тот калибр.
— Если не чекисты — то армия. Армейцам нет никакого резона сепаратистов поддерживать. У них вершина карьеры в Генштабе и наркомате обороны.
— Эх, друг мой ситный, ты будто вчера родился и память тебе напрочь отказала. Или ты "Время танковых атак" Бабаджаняна никогда не читал? Припоминаешь, как он в армянской национальной дивизии свою службу начинал? А когда он русский язык выучил, в каком звании был? То-то. На деле армия в Грузии национальная, а настоящий военный не может не быть патриотом. В данном случае патриотом Грузии, или националистом, это с какой стороны поглядеть. Любой грузинский комдив командует четвертью национальной армии. А в РККА он кто? Один из десятков?
— Ё-моё, что же теперь будет?
— Поживёшь, увидишь, полетели.
Ворон подхватил меня за пояс и понёс сквозь небесную и земную серость вдаль.
— Эй, птица! — попытался крикнуть я, но в ушах раздался лишь слабый стон. Впрочем, моему крылатому собеседнику достаточно было только мысли, — А кто всё это затеял, можешь сказать?
— Я знаю только то, что знаешь ты, но не обращаешь должного внимания.
— А летим-то куда?
— А в мёртвой воде купаться.
— Ага, понятно. Мало того, что мне шкуру подпалили, так я ещё и с катушек съехал. Весёленькое дельце… В молоке и двух водах, Конёк-горбунок чернобыльский… А почему только в мёртвой?
— Не обзывайся. Считай, что я твой внутренний голос. Или раздвоение личности, если тебе угодно. А живой воды здесь просто нет.
— Эй, внутренний голос! Коли ты вдруг объявился, может подскажешь, что мне теперь-то делать?
— Отчего же, подскажу. Убей вождя!
— Что?!
— Эх, родной, да у тебя ещё и все анекдоты контузией из головы выбило?
Я хотел было усмехнуться шутке, но понял намёк, и от этого стало ещё тоскливее.
— Что, всё так серьёзно?
— Более чем.
— Закройте форточку, больной простудится, — сказал мягкий мужской голос и, одновременно со стуком двери, послышалось женское ворчание.
— Жарища такая. Простудится как же. Задохнётся скорее.
— Марьиванна, не спорьте, я доктор, вы санитарка, просто делайте то, что вам говорят. И постарайтесь выполнять впредь распоряжения в точности, я устал уже вам постоянно делать замечания по поводу проветривания. Должны же понимать, что, может, не простого человека лечим, а известного конструктора, сам начальник морских сил приказал его на ноги поставить. Или хотя бы в чувство привести.
— Да нашему больному всё равно. Глаза откроет, а там пусто, будто всю голову напрочь отшибло, закроет и спит дальше.
— Состояние больного действительно необычное, но это не даёт нам права… Давно последний раз в себя приходил?
— Сменщица говорила, вечером вчера. Но то ещё до обхода было, с тех пор ничего. Ой! Глядите, вспомнишь про что, вот и оно! Опять таращится!
Моё зрение, по сравнению со слухом, подкачало. Перед глазами смутно угадывались только два размытых белых пятна. Звонкие щелчки пальцев перед моим лицом я расслышал прекрасно, но рассмотреть руку не смог.
— Смотрите, Игорь Дмитриевич, есть какая-то реакция! Раньше он вообще всё игнорировал, а теперь, вроде, даже морщится.
— Сам вижу. Больной! Вы меня слышите?
Я попытался ответить и не смог. Голоса не было.
— Моргните хотя бы, если так.
Я послушно исполнил приказ.
— Отлично! Поздравляю вас с возвращением. Вижу, говорить вы пока не можете, поэтому просто моргните, если почувствуете боль.
Доктор начал меня ощупывать, но кроме зуда по всему телу, меня ничего не беспокоило, поэтому я замер, боясь моргнуть и ввести врача в заблуждение. Тоже мне умник, не мог уговориться, чтобы я наоборот глаза открывал!
— Хм. А вы вообще что-нибудь чувствуете?
Я с огромным удовольствием просигнализировал в ответ.
— Пошевелить чем-нибудь можете?
Практически все мои усилия остались, как мне показалось, тщетными. Не мог же я всерьёз считать слабые движения пальцами рук и ног за "пошевелить"? Лучше всего у меня выходило двигать челюстью, на что врач отреагировал оптимистически.
— Паралича нет, а кормить вас можно, вижу, прямо сейчас. Есть хотите? Пить?
Пить хочу однозначно. А есть? Не знаю…
— Вот и хорошо, — подвёл итог доктор, — скоро поправитесь. Ещё один вопрос. Вы Семён Петрович Любимов?
Конечно это я! Кто же ещё!?
— Вот и отлично.
— Проснулись, товарищ Любимов? — обратилось ко через три дня мне размытое белое пятно. — Говорить можете?
— Ещё не понял, — ответил я, прислушиваясь к ощущениям и пытаясь сфокусировать взгляд на собеседнике.
