У Дитера была теория, которая могла родиться только у Фауста. Мысли сами по себе бесполезны. Чтобы они принесли какой-то результат, вы должны действовать. Он любил говорить, что самая большая ошибка человека заключается в том, что он всегда пытался отделить мысль от действия; приказа просто не существует, если вслед за ним не следует беспрекословное подчинение.
Как я говорил, Дитер был в самом деле прекрасным агентом. Он доходил даже до того, что порой комплектовал грузовые составы, соразмеряясь с погодными условиями для наших бомбардировщиков, чтобы у них были хорошие цели. Он выдумывал бесчисленные штучки — подлинный гений в области шпионажа. Абсурдно было предполагать, что это может длиться вечно, но эффект наших бомбардировок был столь велик, что смешно было приписывать их предательству одного человека — во всяком случае, подозрения не падали на столь серьезного и уважаемого человека, как Дитер.
В зоне его действий делать мне было практически нечего. Дитер много ездил — у него был специальный пропуск, с которым он мог попадать куда угодно. Поддерживать с ним связь было детскими играми по сравнению с другими агентами. Порой мы могли просто встретиться в кафе и поболтать, или же он подсаживал меня в министерскую машину и вез меня шестьдесят или семьдесят миль по шоссе, словно он просто подсадил попутчика. Но куда чаще я или садился на тот же поезд, в котором он ехал, и мы в коридоре обменивались папками, или же я направлялся в театр, взяв с собой материалы, и мы в туалете обменивались ими. Он редко передавал мне подлинные документы, чаще я получал копирку расписания движения поездов.
В 1943 году меня отозвали. Прикрытие мое стало давать трещины, на что я не рассчитывал, и у меня под ногами горела земля. — Остановившись, он вытащил сигарету из пачки у Гильома.
— Но Дитера из виду я не терял, — сказал он. — Он был моим лучшим агентом, но он был у меня не один. Поводов для головной боли у меня было более чем достаточно — встречи с ним были сущим удовольствием. По окончании войны я попытался выяснить у человека, заменившего меня, что случилось с Дитером и со всеми остальными. Кое-кто перебрался в Австралию и Канаду, другие просто уехали от развалин, в которые превратились их очаги. Я предполагаю, что Дитер не спешил с решением. В Дрездене были русские, и он, конечно, испытывал определенные сомнения. В конце концов он принял решение, главным образом, как я полагаю, из-за матери. А кроме того, он ненавидел американцев, не говоря уж о том, что был социалистом.
Позже мне довелось услышать, что он сделал карьеру. В годы войны он обрел немалый административный опыт, в силу которого правительство новой республики предложило ему работу. Предполагаю, что его репутация борца, страдания его семьи заметно облегчили ему путь. Во всяком случае, он должен был неплохо устроиться.
— Как именно? — спросил Мендел.
— Еще месяц тому назад он был здесь. Руководил сталеплавильной миссией.
— И это еще не все, — быстро добавил Гильом. — Если вы считаете, Мендел, что все уже выяснили, я бы предложил вам сегодня утром еще раз съездить в Уайбридж и поговорить с Элизабет Пиджон. Это идея Джорджа. — Он повернулся к Смайли. — В ней есть что-то от Моби Дика, того белого кита-людоеда.
— Ну и?.. — спросил Мендел.
— Я показал ей снимок того молодого дипломата по фамилии Мундт. Элизабет сразу же опознала в нем симпатичного мужчину, который нес нотную папку Эльзы Феннан. Ну, не забавно ли?
— Но...
— Я знаю, что вы собираетесь спросить, мудрая голова. Вы хотите узнать, опознал ли его и Джордж. Опознал. Это тот самый тип, который приглашал Джорджа в его же собственный дом на Байуотер-стрит. Ну разве он не вездесущ?
Мендел отправился в Митчем. Смайли смертельно устал. Снова пошел дождь и похолодало. Смайли поплотнее запахнулся в плащ и, несмотря на усталость, с тихим удовольствием наблюдал за вечерней суматохой на лондонских улицах. Ему всегда нравилось путешествовать. Даже сейчас, будь у него такая возможность, он бы с удовольствием пересек Францию на поезде, вместо того чтобы пользоваться самолетом. Он по-прежнему вспоминал восхитительные звуки ночного путешествия через всю Европу, когда от сладких английских снов его разбудила какофония и трескотня быстрой французской речи. Даже она доставляла ему удовольствие, и он дважды предпочитал сомнительные удовольствия этого неудобного путешествия, пересекая континент.
Когда они добрались до места, Смайли сразу же отправился в постель, пока Мендел заваривал чай. Пили они его в спальне Смайли.
— Что мы теперь будем делать? — спросил Мендел.
— Думаю, что завтра отправимся в Валлистон.
— Вам надо день провести в кровати. Боюсь, что вы торопитесь.
— Надо увидеться с Эльзой Феннан.
— В одиночку вы подвергаете себя опасности. Лучше я поеду с вами. Пока вы побеседуете с нею, я буду сидеть в машине. Она ведь еврейка, не так ли?
Смайли кивнул.
— У меня отец еврей. И он бы такую возможность не упустил.
Открыв дверь, несколько секунд она стояла, молча глядя на него.
