Явились мы скромно, затесались в покупательскую круговерть. Меня интересовала «технология» подобной ревизии, и я старался присматриваться к своим «коллегам». Выкладка продуктов скудная: крупа, колбаса «Отдельная» за два двадцать, сыр-брынза, ржавые консервные банки. Скука! Обменявшись взглядами, инспекторы прошли в подсобку, предъявлять директору свои ордера. Я замешкался в коридоре. И тут меня окликнула какая-то бабка в клеенчатом фартуке: «Милиция, а милиция, все расскажу. Он, гад директор, меня тринадцатой зарплаты лишил, паразит. Все расскажу! Глянь ящик у дверей, что под Брежневым, там лососевые банки прячут. На антресолях — масло в пачках, заграничное. У бухгалтерши, в шкафу железном, икра черная в голубых банках. От народа, гады, прячут, своим продают». — «Не милиция я, бабка, — вырвалось у меня. — Ученик я, ученик. Милиция в кабинет директора пошла, их и карауль», — отмахнулся я от стукачки в фартуке. Я чувствовал себя неуютно, да и неприязнь бригады не очень взбадривала…
Покинув магазин, мы вышли на улицу. Кислые физиономии моих напарников красноречиво указывали мое место в сфере их интересов. Я не стал бодаться, выяснять отношения. «Адью! — помахал я ручкой. — В общем, у меня сложилось впечатление о работе ОБХСС, спасибо и увольте — в „Детское питание“ без меня». Лица их просветлели, морщины разгладились. Мы сердечно распрощались… Затесавшись в уличную толпу, я боковым взглядом фиксировал четыре ладные фигуры. Убедившись, что я слинял, фигуры дружно развернулись и исчезли в дверях Соловьевского магазина. Теперь-то они погуляют, голубчики, покочегарят в директорском камине. Да и бабка в фартуке уголек подбросит в отместку за обиду…
В основе конфликта «магазин — общество» частично лежат противоречия социального характера. Магазин при социализме — учреждение государственное, и дела его хозяйственные должны решаться государством, централизованно. А решаются, как при натуральном хозяйстве. Все услуги по ремонту — хоть кассового аппарата, хоть туалета, хоть лестницы — из директорского кармана. Началось это еще со времен нэпа. Маленькие нэпманские магазинчики обслуживал хозяин, и это было естественно: магазин — его собственность. Нэп отправился на свалку истории, а отношения сохранились. Дирекция платит за все. Нет денег — крутись. Поймают — посадят, не поймают — твое счастье. Эта изуверская государственная политика — клад для писателя. А для власти — так просто «рахат-лукум»: и государственные средства сохраняются, и торговый люд в страхе держат. В тюрьмах хоть и тесновато, но нары пока найдутся всем.
Тяжелая работа. Особенно усталость наваливается к вечеру. Густой, почти осязаемый воздух, сотканный из гомона толпы, гула эскалаторов, хриплых воплей кумиров эстрады, посвиста радиоприемников, стрекота детских игрушек, воздух, пронизанный энергией, любопытством, надеждами и разочарованием, разорванный цветными пятнами тканей, бликами стекол, рябью бижутерии, улыбками кукол, одеждой, часами с разными циферблатами — словом, всем тем, что составляет материальную сущность окружающего мира, — этот воздух к вечеру как-то обмякал, растворялся, становился схожим с праздным и ленивым воздухом улицы, наполненной малоречивой толпой горожан… После рабочего дня я выходил на Невский, в толпу, в вечерний свет витрин, в гул автомобилей и троллейбусов. Усталый сорокасемилетний мужчина, желающий одного — добраться до дому, поесть и лечь спать…
Таким вот сырым вечером встречаю на Невском Бориса Рацера — репертуарного, удачливого драматурга, пьесы которого, написанные в соавторстве с Володей Константиновым, не покидают сцены театров от Мурманска до Владивостока, горячего поклонника моего романа «Таксопарк» и поэтому вдвойне приятного мне человека.
— Слышал, ты работаешь в универмаге, — говорит мне Рацер. — Что мне делать? Получил деньги, авторские, а купить нечего. Пустые полки — ни жратвы, ни товаров. Почему?
— Боря, — отвечаю я на полном серьезе, — понимаешь, международная обстановка накалилась. НАТО наглеет. Военно-промышленный комплекс лихорадит, деньги на оружие уходят.
Рацер посмотрел на меня печально-задумчивыми, оленьими глазами, вздохнул тяжело и сказал меланхолично:
— Ну, хотя бы оружие купить.
— Никогда! — проговорил начальник Управления торговли промышленными товарами товарищ Емельянов. — Никогда ваш роман не увидит читателя. Это же поклеп. Я полагал, что вы напишете как надо. А ведь я не хотел вас допускать, нет, уговорили. Матину нравится? Матин — мальчишка. Это же бомба! Никогда!
Рукопись романа насупленно лежала на краю его обширного стола…
— Те м не менее вы прочли за два дня, — промямлил я. — Пятьсот страниц.
— Не обольщайтесь, — не смутился Емельянов. — Я прочел, а народ читать не будет, не допустим. Это же прямая антисоветчина. — Его мужественное лицо пылало решительностью полицейского.
