– Зачем? Ради всего святого, Джоанна не отталкивай меня окончательно. В этом нет необходимости.
– Нет-нет, есть! – возразила она, сердясь на себя, что не может объяснить, и стараясь подобрать нужные слова. – Я не смогу видеться с тобой и никак не проявлять свою любовь. Я не сумею лгать, не сумею притворяться, даже если захочу. Мы… Ты и я не должны больше приближаться друг к другу. Неужели ты сам этого не понимаешь?
Гривз несколько долгих мгновений молча смотрел на нее, и смешавшиеся в этом взгляде боль и любовь придали ему такую силу, что он проникал в самую душу. Джоанна физически ощущала этот взгляд, будто Гай с его помощью прикасался к ней. Она с силой прикусила губы, чтобы не разрыдаться.
– Джоанна, – произнес он чуть слышно, но очень четко, – я сделаю все, о чем ты попросишь меня, за исключением одного. Я могу пересилить себя и позволить тебе уехать, хотя один Бог знает, чего мне это будет стоить, но я не смогу вырвать тебя из своего сердца. Ты – источник моих жизненных сил. Поэтому не проси не любить тебя. Выполнить эту просьбу я не в состоянии.
Джоанна наклонилась к нему и прижала дрожащие пальцы к его губам.
– Не говори больше ничего… Пожалуйста! – взмолилась она. – Мы не должны говорить друг другу подобные вещи. Больше никогда… Наверное, самый лучший вариант – нам больше не видеться, по крайней мере какое-то время.
Гай пристально посмотрел на нее. Его лицо было мрачным, уголки губ нервно подергивались.
– Тогда послушай, что я скажу тебе напоследок, – прошептал он. – Я всегда буду любить тебя.
– И я тебя, – с трудом, как бы против своей воли произнесла она. – Мне надо идти. Я обещала Майлзу прийти к нему. Правда, ума не приложу, что ему сказать о том, как я буду жить дальше.
– Скажи, что на какое-то время переезжаешь во вдовий дом, – предложил Гай, уставившись на свои руки. – Скажи, что, как и раньше, будешь каждый день кататься с ним на лошадях, что не бросаешь его, что Маргарет будет приводить его к тебе. Вдовий дом совсем близко, не более мили, и до него не трудно дойти пешком. Что касается меня, я буду сохранять дистанцию, если это, по-твоему, так нужно. Обещаю.
Джоанна с силой сжала пальцами виски. Вдовий домик? Совсем близко… И так далеко. Но в любом случае это лучше, чем вообще ничего. Она кивнула и поднялась.
– Хорошо. Я так ему и скажу.
– Спасибо тебе, Джоанна, – мягко произнес Гай три слова, которые сейчас вмещали для него целый мир.
– В этой ужасной передряге, в которую мы угодили, нет ничего, что стоило бы благодарности, – ответила она, не поворачиваясь к Гривзу лицом, чтобы он не увидел ее. Сердце сжалось от непереносимой печали, и надежд на то, что эта боль пройдет, не было никаких.
Дни тянулись бесконечно долго, и Джоанна мечтала, чтобы поскорее пришла ночь и она бы могла уснуть, чтобы обо всем забыть, но такими же долгими ночами молила о наступлении утра, которое бы избавило от коротких, полных кошмаров снов, непреодолимого желания плакать и мокрой подушки. Было ей хуже днем или ночью, Джоанна не могла ответить даже самой себе. Если и имелась какая-то разница, то совсем не заметная. Болезненным было каждое мгновение, каждый вздох, как у человека с воткнутым между ребер ножом, сердце которого почему-то продолжает биться. Единственным, что отвлекало и успокаивало ее, были послеобеденные прогулки с Мило. Впрочем, и они то и дело напоминали о том, чего она лишилась, – ни этот мальчик, ни его отец уже никогда не станут ее семьей.
Майлз сел прямо на землю у вишневого дерева и достал свой блокнот для рисования. С некоторых пор не надо было угадывать, что он хотел изобразить.
– Иди сюда, Джо, посмотри, – позвал ее Майлз.
Джоанна присела рядом и начала рассматривать рисунок. Пампкин пасется под белой от цветов кроной вишни, а Боско лежит, свернувшись колечком, у пня.
– Очень хороший рисунок, малыш, – сказала она совершенно искренне. Майлз, вне всякого сомнения, обладал наблюдательностью и отлично чувствовал пропорции. С такими качествами он со временем вполне мог стать великолепным художником, если конечно, выберет такой путь в жизни.
Вот только узнает ли об этом она? С тех пор как появилась Лидия, прошло три недели, и жизнь Джоанны раскололась вдребезги. И все эти три недели Джоанна жила в каком-то полусне. Она была скорее мертвой, чем живой. Аппетит полностью отсутствовал. А то немногое, что она заставляла себя съесть, почти сразу же вызывало неприятные ощущения в желудке, будто мучавшая душевная боль заполнила внутри нее все пространство, не оставив места ни для чего иного. Чем дольше все это продолжалось, тем чаще приходила мысль об отъезде в Италию. Возможно, там, вдалеке, Джоанна избавится от этой бесконечной пытки, постаравшись обо всем забыть. Банч приняла это решение с поразительным спокойствием. Более того, она его поддержала. Понаблюдав за мучениями Джоанны, Банч, ни слова ни говоря, начала потихоньку собирать ее и свои вещи. Они планировали уехать следующим утром.
Джоанна вернула Мило блокнот. Сердце болезненно сжалось при мысли о том, что это их последняя совместная прогулка.
