Это было в среду. А в следующую субботу к нам подъехали два грузовика-пикапа, наполненные молодыми мальчиками, с молотком у каждого, возглавляемые мистером Пэйджем — преподавателем плотницкого ремесла и ручной работы.
— Мы приехали помочь вам, — сказал мистер Пэйдж, и это было единственное объяснение, которое он дал.
В следующее мгновение он и все его ребята уже сидели верхом на крыше, и на протяжении нескольких часов раздавался неистовый стук молотков. В воскресенье они приехали опять, а вместе с ними — еще несколько машин с горожанами, тоже с молотками в руках, и в следующие субботу и воскресенье — снова. В конце каждого визита мы собирали кофе, какао и пирожки и уже начинали верить в старинную сказку, которая рассказывала о маленьких гномиках, которые тайно за одну ночь закончили работу, до этого выполненную лишь наполовину. За три дня до того, как нам нужно было отбывать в наш тур, крыша была покрыта дранкой, окна и двери установлены на свои места, снаружи дом был просмолен, мы были готовы к зиме.
В то время, как самая жестокая из всех войн наносила человечеству все более глубокие раны, маленькая группка людей в заброшенном горном уголке открыла для себя, как создавать Добрую Волю, которой обещан Мир на Земле.
За несколько дней до того, как нам нужно было уезжать в концертную поездку, я отправилась в Стоу, в универмаг. Случайно открыла последний выпуск журнала «Лайф» и — уставилась сама на себя. Здесь была я с Принцем и Леди, здесь был Георг, здесь была Мартина, украшающая цветами гробницу Пресвятой Богородицы. Здесь были фотографии сенокоса, и я вспомнила жаркий летний день и парочку из Нью-Йорка, разгоряченную и измученную, преследующую нас повсюду. Мы даже представить себе не могли, что это было для журнала «Лайф».
Когда мы прибыли в Нью-Йорк, на Пенсильванский вокзал, подбежал носильщик и спросил:
— Как Иоганнес? Я видел его фото в «Лайф».
И так продолжалось всю поездку. Однажды в Огайо мы как-то ухитрились потерять железнодорожные билеты, но экземпляр «Лайф», который был у нас с собой, послужил идентификатором.
В Нью-Йорке мы получили в офисе толстый конверт с длинными полосками зеленых и красных железнодорожных билетов и маршрутный лист размером с маленький буклет, в котором было написано:
Отбыли из Нью-Йорка, Пенсильванский вокзал.
Прибыли в Хаверфорд……………..
Отбыли из Хаверфорда……………..
Прибыли в Питтсбург………………
Отбыли из Питтсбурга на автобусе……….
Прибыли в Дейтон………..
И так далее. Между «прибыли» и «отбыли» было всего несколько часов. Иногда они заполнялись концертом, иногда нам лишь приходилось ждать на конечной станции автобуса или на железнодорожном вокзале. Все это было в новинку нам, так как мы знали американские железные дороги лишь из Филадельфии в Нью-Йорк. Шел 1943 год, наш шестой американский концертный тур, и война была в разгаре. Вся нация, казалось, встала под ружье. На улицах, в столовых, отелях, на железных дорогах можно было видеть лишь людей в форме и очень мало гражданских.
Спустя несколько недель, мы почувствовали себя — в форме или без — членами фронтовой семьи. Давать концерты было частью программы поддержания морального духа, и ввиду характера нашей музыки — успокаивающей, утешающей, вызывающей душевный подъем — она превратилась в довольно важную часть, как уверяли нас многочисленные письма из армии и военно-морского флота, а также все типы публики.
Розмари и Лорли теперь занимали видное место в инструментальной части, обе очень хорошо играли на рекордере. И маленький Иоганнес тоже. Он только начал учиться играть на рекордере, и это важное музыкальное образование не могло прерываться в течение шести месяцев каждый год. Он каждый день занимался с Марией. Ему исполнилось теперь уже четыре с половиной года.
Путешествие по железной дороге оказалось крайне изнурительным, особенно с юными детьми. Если, например, после концерта нам нужно было сесть на поезд, чтобы вовремя попасть в другой город для следующего выступления, это значило, что приходилось стоять на холодной, продуваемой ветром платформе в ожидании поезда, который к тому же опаздывал, иногда далеко за полночь. Так однажды получилось в Иллинойсе, и когда поезд наконец пришел, пробило уже час ночи. У каждого из нас был билет на заранее заказанное место в пульмановском спальном вагоне, и мы пожелали друг другу спокойной ночи перед тем, как каждый занял свое спальное место и устроился на нем, чтобы поспать столько, сколько было возможно. Мое место было 8-ое нижнее. Я отдернула занавеску, взяла свой тяжелый чемодан, качнула его раз туда-сюда, прицелилась и запустила на кровать. В тот же миг я услышала тяжелый стон, и оттуда высунулась голова мужчины с глазами навыкате. У него тоже было «8-е нижнее». На это место было продано два билета.
