Пошли на школьный двор, где добили два оставшихся коньяка за встречу и за помин души Сявы. Он, как оказалось, единственный из их троицы продолжил барыжить и стал крепко на базаре. Купил красную восьмёрку, но потом что-то у него в голове начало заедать, и Сява начал по-чёрному задрачивать мусоров. Он выезжал в соседние города, нарушал на глазах у гаишников, а потом уходил на большой скорости. Они так и не могли его поймать, пока в Лисичанске Сява не впаялся наглухо в опору моста.
Выплакав две полбанки, Мирон и Чика вернулись во двор к мужикам, и за смешные деньги купили половину трёхлитровой банки самогона. Ещё взяли в киоске газировки, солёных семечек и пошли на кладбище, которое было рядом, за железнодорожным переездом. Чика там от родного напитка сначала приободрился и поклялся замочить Кирпича за ту херню на выпускном, но потом лёг на широкую лавочку возле могилы доктора Мееровича и наглухо заснул...
Мирон сел на обрыве и попытался придумать, что делать дальше. К родыкам идти не хотелось, к Зинке уже было нельзя. Жалость стянула горло, но он не заплакал. Он зажал в горле все эти годы, когда приходилось делать совсем не то, чего ждала от здоровых людей природа. Он стиснул себя пионера и себя комсомольца, себя на выпускном и себя же во французской тюрьме.
Мирон понял, что ни в чём нет смысла ни на гулькин хер и резко встал. Его шатало, он спотыкался и падал, спускаясь к пере езду. Он обогнал зелёный маневренный тепловоз и быстро, пока не передумал, сложился под большие ржавые колёса.
На следующее утро участковый Воронков нашёл Чику на кладбище, поднял с ноги, всё ещё бухого, и повёл на пути. По дороге он рассказал, что вчера вечером его пропавший дружок Мирон, видать, свалился с луны и угодил аккурат под теплушку. Водитель тепловоза, старый Семён, от увиденного схватил инфаркт и неизвестно, выживет ли, годы ж немаленькие. Чика спотыкался, но шёл за представителем власти. Он тихо надеялся, что его хапнула белка, что и Мирон, и Воронков ему просто кажутся, а на самом деле он сошёл с ума и спит у себя во дворе.
За три года он прикипел к этому пацану. Дурной он, конечно, но кто умён? Зорян несколько раз в неделю ходил в интернет-кафе на Rue De La Sante и сидел среди пьяного молодняка. Он рылся в украинской прессе и искал любое упоминание об Андрее Мирошнике, двадцати одного года. Газеты на родине не спешили поддержать мировые тенденции и всю информацию на свои сайты не выкладывали. Так, какие-то фото, координаты редакции и обязательно телефон отдела продаж, будто кто-то станет покупать их в интернете.
Через месяц поисков он нашёл в архивахлент новостей информацию о трагедии в маленьком шахтёрском городке и написал письмо в редакцию местной газеты. Всего через два месяца они ответили, подтвердив, что так и есть, погиб местный житель Мирошник Андрей Васильевич.
Зорян попросил Мишеля увеличить и распечатать фото, на котором Мирон, Зорян и Алик смотрят по телевизору футбольный матч Франция-Украина. Он обвёл Мирона чёрной рамкой и повесил в швейцарской, но гнида Кадер заставил его снять, чтобы не раздражать попусту жителей дома. Пришлось перевесить к себе в подвал.
В отместку Зорян стал рассказывать всем жильцам, что его молодой помощник уехал домой в отпуск и там трагически погиб. Все кивали головой, сочувственно цокали языком и говорили, как им жаль. Одна только мадам Жевеньева с третьего этажа — вот уже добрая женщина — узнав об этом, расплакалась прямо посреди холла. Зорян испугался, как бы чего не вышло, но мадам успокоилась и на вопрос, всё ли с ней в порядке, ответила, что у неё всё лучше всех. И пошла к себе наверх.
Таким образом, мы с ней, совершенно независимо друг от друга, сделали одно открытие: даже уроженцы нашей страны, стоило им взобраться на верхушку или родиться на верхушке, относились к Американцам как к чужому народу. Похоже, что это касается и людей на верхушке бывшего Советского Союза: для них простые люди, их собственный народ, были как неродные, они их не очень-то понимали и не очень-то любили.
В ферзи выходит одна пешка из миллиона.