Димон был сыном крупного базарного фруктового барыги. Его положили на дурку по причине ранней сексуальной озабоченности: Димон каждый день по морю переходил на территорию Женского пляжа и, стоя в воде, самозабвенно дрочил. Компания суровых курортниц с Севера, где, как известно, отпуск дают раз в три года и сразу на шесть месяцев, выловила наглеца и сдала его администрации. Одна из тёток оказалась депутатом рай-совета, и её слова хватило для того, чтобы положить Димона в больничку. Он, кстати, и сюда протащил колоду заграничных цветных порнокарт и частенько отлучался в туалет по нужде. Как к факту принудительного лечения отнеслись родители — неизвестно, проведывать Диму приходила только невозмутимая толстенная бабушка и кормила его то местными персиками, то крупными грузинскими мандаринами.
На соседней койке прописался взрослый бородатый мужик Санёк. Рано утром, до работы, к нему заходила жена, и они сразу начинали ссориться, это был вроде как местный будильник — палата под их ругань просыпалась и шла завтракать. Санёк был рыбаком-индивидуалом, он поссорился с женой, дал ей по голове, забрал дочку и уехал на дачу. Там выпил ещё и, надо же такому было случиться, именно в этот вечер дочку схватил аппендицит. День был будний, на соседних дачах было пусто, Санёк сел за руль и в дупель пьяным помчался в город. На железнодорожном переезде он вписался в автобус, дочка, слава Богу, не пострадала, а сам только сломал руку об руль. Далее у него, как и у Яши, приключилась драка с ментами, которые не спешили вызывать скорую помощь.
Что самое обидное, с момента первой отлёжки в диспансере произошли кадровые перестановки—Левченко уехалвМоскву и теперь лечением психорецидиво ста Демирского занимался злобный старый доктор Курков. Почти приятные беседы о сексе заменили уколы аминазина и бесконечные колёса, колёса, колёса (галоперидол, трифтазин, паркопан). Так прошло три недели, после чего заторможенного Яшу выписали во второй и последний раз.
На выписку никто не пришёл, на море был шторм, ветер гнул скрипучие акации и бросал пригоршни холодных капель аккурат за воротник. Яша на свою б еду решил пройтись — посмотреть, как оно на воле, и быстро об этом пожалел. Бабушка Роза, как раз кстати, накануне занесла десять рублей, и по дороге он решил переждать непогоду в первом в городе видеосалоне «Элит». Судя по анонсу, показывали какой-то новый фильм с Брюсом Ли. Это при том, что Брюс Ли давно умер и все его пять фильмов у папы Марка имелись на видеокассетах. Как и следовало ожидать, видеосалон химичил — в фильме был какой-то Брюс Лай, но куржи (примечание переводчика: курортники) этого не заметили. Яша досидел до победного конца, в котором главный герой сложил минимум сто ниндзей и вышел на улицу.
Никакого желания разговаривать с папой не было, и Яша решил, что самое время пожить у бабушки Розы. С сорок шестого года она безвылазно жила в старом городе, в Пляжном переулке, и все предложения папы Марка переселиться поближе к цивилизации отметала с присущим ей еврейским апломбом.
Бабушка Роза не пропускала ни одной программы «Время» и всегда умилялась, когда послы африканских стран в экзотических одеждах в конце своей речи говорили с ужасным акцентом «Спасибо за внимание». По бабушкиному распорядку после программы «Время» следовало спать. И никакой скидки на то, что Яшенька стал почти Яковом, что он бреется каждое утро, что ему восемнадцать и по статусу он обязан носиться за курортницами круглые сутки.
В массажный павильон к Меликяну Яша не вернулся, с отцом не общался, спал до обеда, от нечего делать читал том за томом нудную «Историю Государства Российского» Сергея Соловьева, а по вечерам рубился в дурака с бабушкиным соседом Грышей Рубелем (примечание переводчика: имя «Грыша» пишется специально неправильно, но оно именно так и произносилось). Рубеля в тот же день, как Яша заселился к бабушке Розе, выпустили с пятнадцати суток, он неудачно покуролесил в городе Саки. По злобной советской традиции с суток выпускали только ночью, и Грыша пешкарусом пропер километров пять по дождю. На теме воли оба освободившихся и схлестнулись.
Грыша работал матросом на рыболовецком сейнере и беспрерывно кирял. Вообще-то его фамилия была Врубель, но про своего однофамильца-художника Михаила Врубеля Грыша не знал. Или знал, но всякий раз разыгрывал удивление, когда ему об этом рассказывали. Первая буква из его фамилии давно исчезла, все его называли Рубель, потому что он всегда и при любой погоде просил при встрече рубль на поправку здоровья.