Не знает она другого—как на Лубянке решался вопрос, составит ли она мне компанию в поездке и в каком качестве. Моим единственным и, как оказалось, неубиенным козырем стала ссылка на наш супружеский вояж в ГДР в конце 1970-х. Тогда руководство Комитета решило приоткрыть «окно», да какое там «окно»! — «форточку» для особо отличившихся опричников, чтобы они за свои деньги могли десяток дней провести в столице какой-нибудь соцстраны Восточной Европы. Правда, вскоре «форточка» захлопнулась, но пас с Татьяной тогда нежданным «сквозняком» занесло таки в Берлин...
...Хотя в паспорте я и под другой фамилией, по неисповедимы пути любой спецслужбы, — как знать, может, французам с помощью их друзей американцев удалось всё же добыть моё фото, узнать мои истинные анкетные данные, подробности биографии и теперь они, крадучись по-кошачьи, повсюду будут меня сопровождать? Стервецы!
И этим подозрениям есть основания. Уж больно долго они тянули с выдачей нам въездных виз... Впрочем, почему долго? Виза-то непростая — Шенгенская! Проверок миллион требуется...
Сегодня я — генерал-майор в отставке. Стоп! Может, это известно не только Пенсионному департаменту ФСБ, но и французам? Может, я потому-то и получил, в конце концов, визу?! Тогда неминуемы вербовочные подходы, ведь французы прекрасно осведомлены о том, что на генеральское пенсионное содержание в России можно питаться только в диетических столовых... Но где они, эти столовые?! Их господин Лужков повсеместно заменил на «Макдональдсы»... Нехило деньжат срубил, разрешив в 1989 году Кохану, владельцу корпорации McDonald’s, размещать свои забегаловки в Москве. Их в Европе бойкотируют, потому что от этой продукции года через два-три тебе гарантирован гастрит. А с моим больным желудком никакой пенсии не хватит, чтобы раза три-четыре в месяц купить парного мяса на Даниловском рынке, или кураги и зелени, я уж не говорю о фруктах, — на Черёмушкинском...
К чёрту! Париж — под крылом, ему мы с женой отдадимся без остатка, а удовольствий получим соразмерно выданным мне командировочным!
Генералы КГБ, как и народные артисты, на пенсию не выходят— их ресурс считается бессрочным, незадолго до поездки меня пригласили в Департамент контрразведки ФСБ и сам... не скажу, кто! — дал мне порученьице.
И я, подобно старому коню пожарной службы, откликнулся на сигнальный колокол и сразу возвратился в строй.
Правда, на ум пришли слова кардинала от шпионажа Аллена Даллеса: «Шпион ошибается только раз. В этом спорте повторные попытки не разрешены».
О сомнениях в своих силах я тут же поведал напутствовавшему меня имярек всероссийского значения, ведь путь разведчика усеян банановой кожурой, и зачастую она лежит на льду. Однако он меня успокоил, сказав, что в практике коневодства бывшего СССР не было зафиксировано ни одного случая, чтобы старый конь испортил борозды. Его игриво ироничный тон придал мне наглости, я предложил ему в качестве своей «крыши» использовать мою жену Татьяну. На том и сошлись...
По идее, я должен исполнить поручение играючи, между прочим, во время посещения одного, заранее оговоренного, музея. В общем, мне надо «в одно касание» встретиться с дамой, специально для этого прилетающей в Париж из Штатов. Подозреваю, что выбор руководства ФСБ пал на меня не только потому, что у меня отличный английский язык, максимально приближенный к американскому, рост, выправка сержанта из Вест Пойнта, но и моя неистребимая тяга к прекрасному полу, который, кстати, обречён отвечать мне взаимностью...
Дело предстоит плёвое: забрать-отдать. Всего-то! Но когда тебе уже за шестьдесят, то за каждым столбом, в каждой проезжающей мимо машине тебе чудятся вражеские контрразведчики, вооружённые наручниками. Они звонят по мне!
...Вся эта мура лезет мне в голову, когда мы с Татьяной бродим по Лувру, я пытаюсь переключить своё внимание и оживляю в памяти бородатый анекдот об американце из Техаса, приехавшем на экскурсию в Париж.
«Вы знаете, — рассказывает он своим друзьям по возвращении на родину, — я осмотрел Лувр за пятнадцать минут».
«Как вам это удалось?»
«Вы же знаете, как быстро я хожу!»
...Закрытая пуленепробиваемым стеклом мужиковатая Мона Лиза, исполненная великим Леонардо да Винчи так, будто писал он её, глядя на своё отражение в зеркале, не вызывает никаких эмоций, кроме желания опробовать стекло, запустив в него булыжником — орудием пролетариата. И что только находят в ней толпы японцев, постоянно окружающих этот остеклённый шедевр? А может, только они и находят, а мы, европейцы, нет?
Холодный мрамор Венеры Милосской, наоборот, греет душу, но на ум идёт не возвышенное, а приземлённое: «В нашем правительстве крала бы даже Венера Милосская, если бы у неё были руки». Присмотревшись, я указываю жене на диспропорцию между головой Венеры и её торсом, не говоря уж о пышной заднице, и вновь разочарованные мы идём прочь.
