На полу в углу комнаты, словно вздувшийся труп, лежал грязный тюфяк. Чуть поодаль ребенок — девочка лет четырех-пяти — посматривал вокруг безучастными, блестящими глазами. Она была очень похожа на вошедшую со мной девушку. Даже взгляд у обеих был одинаковый — томный и бессмысленный. Она смотрела голубыми глазами, то открывая, то закрывая их, наконец веки ее сомкнулись и послышалось спокойное посапывание.
Возле тюфяка на печке стояла лампа с грязным, закопченным стеклом, лежали аккуратная тетрадка и карандаш. По стенам рядами, как таблицы иллюстраций в учебнике биологии, повешены изображения губ, круглых, как бутон, вытянутых шнурком, рассеченных сверху, толстых, мясистых и огромных. Не знаю почему, но я повернулся и взглянул на губы девушки.
Она держала в руке тетрадь и листала ее, как школьница… Я начал раздеваться, она же быстро и ловко нагнулась, рубашка скользнула через голову и упала на ковер. Я повесил одежду на большой ржавый гвоздь, вбитый в стену, и шагнул к ней…
Глаза девушки неподвижно смотрели вверх. Не знаю, в который раз она пересчитывала балки потолка, ожидая, пока все кончится…
Я поднялся и, стоя у стены с одеждой, подумал о планах и ожиданиях, которые связывал с сегодняшним днем. К горлу подступила тошнота. Сладкие мечты и заманчивые планы оказались пустотой. Я хотел сказать хоть что-нибудь, но не мог собраться с духом.
Мне показалось, что командировка в этом городе уже закончена, и я мысленно спрашивал себя, что написать в отчете.
А она набросила рубашку, выпрямилась и отошла к печке, напевая:
Взяла карандаш, полистала тетрадку и начала писать. Я вытянул шею и заглянул — детским, крупным почерком шли какие-то записи. Девушка послюнявила кончик карандаша, склонилась, как ученица, и написала с новой строки: «Трое утром… четверо вечерних… семь — вчера ночью… Одну ночь спала…»
Прижав палец к губам, она погрузилась в расчеты. Ничего не понимая, я удивленно смотрел на нее. Заметив мой взгляд, она удовлетворенно улыбнулась:
— Это так просто… чтоб со счету не сбиться…
И, очень довольная, засмеялась. Ей хотелось, чтоб и я тоже улыбнулся. Я взглянул на «вечерних… Одну ночь спала», потом на ее лицо, полное детской радости, и смех мой застрял в горле. А девушка, продолжая разговор, с особой гордостью добавила:
— Ты знаешь, я ведь не как они… Я в школу ходила… училась… Я могу все что угодно написать, а они не могут… Я и газеты умею читать, а они, они ни слова прочесть не могут…
Она замолкла, взглянула на меня заискрившимися глазами и сказала:
— Хочешь, я прочту «Солнце, озаряющее мир»? Вот увидишь, я ничего не позабыла с тех пор, как в школу ходила. Одна я могла наизусть рассказать «Солнце, озаряющее мир», больше никто. А учительница всегда говорила: «Превосходно». Хочешь, прочитаю? Сам увидишь!
Не дожидаясь ответа, с лицом чистым и прелестным, она начала читать громким, пронзительным голосом:
Слова были ликующими. Но, вслушиваясь в ее голос, глядя на ее детские уста, я чувствовал, что сердце мое почему-то сжимается. Я ощущал сильное желание выбежать на улицу, но оставался на месте и слушал эти льющиеся из детских уст стихи, звучавшие для меня как самая трагическая песня…
Потом, отходя все дальше от событий того дня, я вспоминал все происшедшее в ином облике — я видел девочку, совсем ребенка, похожую на прекрасное и печальное видение…
Окончив декламацию, она торжествующе посмотрела на меня:
— Видишь, я все прочитала…
Я кивнул и улыбнулся. Она зарделась от удовольствия, как ребенок, в смущении опустила голову и закусила палец…
Я затворил за собой дверь и вышел на улицу. Мне показалось, будто в тело мое впились сотни жал. В голове шумело, словно там трясли коробку с песком, а губы невольно повторяли:
Он стоял на ступенях, глядел во все глаза и ничего не мог понять. Он проснулся, как всегда выглянул во двор и… оторопел.
Еще вчера во дворе все было на месте. А сегодня? Невероятно, невиданно! Его горящие от счастья глаза упивались новой картиной. По соседнему двору, среди цветов и зеленых грядок, расхаживала Судабе и размахивала красивой леечкой. Маниже, ее старшая сестра, сидя на корточках у бассейна, чистила зубы.