Стоя у окна, он сжимает в руках железную защелку. Лоб нахмурен, как это бывает у малышей, когда им наносят непоправимую обиду. К горлу подступил комок, слезы вот-вот закапают. Все эти дни он с возмущением смотрел на поднимавшуюся стену, на каменщиков и рабочих. Всей силой души он ненавидел их и поэтому назло не отвечал, когда они обращались к нему. Иногда он подбегал, бросал в них горсть песка и камней и прятался. Не замечая ничего, рабочие звали его: «Эй, господин сынок, будь добр, окажи милость, принеси из дому водички попить…» Он делал вид, что не слышит, и уходил, даже не оборачиваясь. Как ему хотелось, чтобы они свалились, переломали себе кости, чтоб стена рухнула и придавила их всех!
— Пусть они умрут, пусть умрут!
Он не мог теперь ходить к Судабе: стена преградила путь в их двор. Несколько раз он подходил к калитке на улицу, хотел пойти к соседям, но калитка была заперта, а до замка он не доставал. Если бы даже она была открыта, все равно отец не разрешал ему одному выходить со двора. Если бы он осмелился уйти, отец наверняка наказал бы его — в пятницу не взял бы в кино. Но если даже такой ценой… если выйти, все равно — кто откроет ему калитку во двор к Судабе?
Горе и печаль его были беспредельны. С ненавистью смотрел он на возводимую стену, на рабочих и каменщиков, замуровывавших его счастье.
Прежде, когда была еще та, старая стена, он всегда играл один. С утра до вечера во дворике катался на трехколесном велосипеде, играл в машину, в классы. Разговаривал, ссорился и мирился сам с собой, с деревьями, каменными плитами, рыбами в бассейне. По вечерам гулял с отцом и матерью, не скучал, не томился и совсем не ощущал своего одиночества. Теперь прежние развлечения казались ему пустыми и скучными. Теперь невыносимо было играть одному.
Он никак не мог понять: какой смысл в этой кирпичной стене и почему отец так печется о ее постройке? Ведь всем было так хорошо в те несколько дней, пока стены не было.
…В тот день, когда мать принесла с базара гору зелени для сушки на зиму, соседка с дочерьми пришла к ним, и все вместе до вечера с веселыми разговорами мыли и чистили овощи. Мать сказала потом, что, если б не они, она провозилась бы с этой зеленью дня четыре, не меньше. Потом и она пошла к соседям помочь выбивать ковры и занавески.
Пока не было этой стены, вечерами они расстилали под деревом ковер, мать ставила самовар, а его посылала к соседям.
— Пойди передай: «Папа шлет всем привет, если вы свободны, пожалуйте к нам, посидим все вместе».
Разговоры матерей были бесконечны — как ухаживать за детьми, как шить и кроить, как убирать дом. Они сетовали на домашнюю работу, советовались о покупках. Было так приятно и радостно: все наперебой старались проявить любовь и расположение друг к другу. А ведь раньше не виделись неделями и представить себе не могли, что будут собираться и так весело проводить вечера. Если иногда и окликали друг друга из-за стены, казалось, что кирпич поглощал тепло человеческого голоса, перенося лишь приглушенный, сдавленный звук. Казалось, что перекликались два незнакомых человека или разговаривали стена со стеной.
Вот почему Насеру было теперь так тоскливо. Он не видел смысла в некоторых поступках взрослых. Вот почему его мучило желание делать все наперекор, бить, разрушать. Ему так хотелось пойти поиграть с Судабе и Бахманом, побегать по двору, посмеяться с ними. Ему хотелось этого, но именно это и было запрещено. Запрещено взрослыми. Они всегда готовы бранить и ругать его, причинять ему страдание.
— Мамочка, скажи, чтобы меня выпустили… ну пожалуйста… я хочу поиграть с Суди, — умолял он мать.
— Зачем? Кто это научил тебя шататься по чужим домам?.. Пойди поиграй сам…
Он не понимал, почему мать недовольна им. Он не хотел «шататься по чужим домам», просто хотел поиграть с Судабе и Бахманом…
На сердце было тоскливо. Он вернулся в дом. Стал смотреть на поднимавшуюся стену, на огромных, толстых каменщиков и рабочих, на деревья. Ветер раскачивал ветки, посвистывал и поскрипывал, как сверчок: «Си-си-си… си-си-си…» Все были заняты делом. Рабочие подавали кирпич, каменщики работали, стена росла. Только ветер беззаботно качался на ветках и распевал свои песни. Наверное, ему уже не хотелось бросаться на стены и разрушать их. Он не собирался вступать в бой с новой кирпичной стеной. Ему, кажется, нравилось сидеть там, на ветках, раскачиваться и смотреть вниз.
«Он больше не повалит стену… не хочет… испугался», — сказал себе Насер.
А стена подбиралась к своей прежней высоте. Каменщики работали быстро. Они все выше взбирались по лестнице, рабочие поднимали кирпичи, кадки с раствором, сновали вверх-вниз.
Стена росла, и глаза Насера становились печальней. Он мог еще видеть угол их двора. Видел Маниже, старшую сестру Судабе, — она гладила белье на террасе. Вокруг Маниже — разноцветные пятна постиранной одежды. Время от времени она встряхивает головой, спутанные пряди волос падают на хмурое лицо.
Наверное, ее отругали, потому-то она сердитая. Да, не смеется и совсем не красивая, не то, что раньше.