0,5 [litres] полностью

Кое-что из фриланса Андрею, смыслящему, куда тыкать в фотошопе, подвернулось. Работа заключалась в том, чтобы нарезать gif-картинки для грязных сайтов. Кликбейт, на который нажмет похотливый дурачок, поверив, что за ссылкой его ждет красотка, ну или, на худой конец, отменное порево. Платили регулярно: пять рублей за файл. Долго за этим занятием не просидишь – начинает выворачивать. Смотреть порно – одно. Находить в нем эпичные моменты, вырезать эти фрагменты, кадрировать и лепить глупые грязные надписи – нечто совершенно иное. Особенно с осознанием, зачем это делается. Особенно совсем без денег. Особенно без верящей в тебя женщины в постели.

Нищета. Перспективы светят не в ту сторону: завтра будет хуже. Ботинок порвется – придется нести в мастерскую. Кончится пачка растворимого кофе. Проезд в автобусе подорожает. Какой-нибудь внутренний орган даст о себе знать. О росте цен разговоры по городу уже ползли пауками. Как они появляются? Одна старуха расскажет другой, та – еще парочке, парочка – внукам, внуки кинутся в социальные сети, и на следующее утро весь город галдит об этом, даже не догадываясь, что известие-то всего лишь плод нездоровой фантазии одинокой старой женщины. И люди уже подготовлены, так почему бы и не повысить? Все равно забудут через пару месяцев.

Когда ты живешь в однокомнатной квартире, сердце тоже трансформируется в однокомнатное. Там не поместится галдящая толпа, много вещей не влезет тоже. Одного-двух людей втиснуть можно, но не более того. Однокомнатное сердце – для одного.

Доводилось много передвигаться пешком. От центра города до съемной квартиры – примерно час. Андрею подобные прогулки не доставляли особых неудобств. Воткнешь наушники и улетишь в свои мысли, тайком пялясь на симпатичных девушек, еще не закутавшихся в длинную и теплую одежду, делающую их, будем честны, менее соблазнительными. Лишь немногие из них идут куда-то со своими молодыми людьми, мужьями или друзьями. Больше – либо в гордом одиночестве, либо с такой же подругой, улыбаясь и о чем-то перешептываясь. Подойти? Познакомиться? Зачем? Кому ты нужен, без гроша в кармане? Дай женщине уверенность в безопасности, исполняй ее прихоти – и она даст тебе то, что хочешь ты. Она будет, конечно, отнекиваться – все, мол, не так. Но если ты беден, а ей подвернется вариант интереснее, то, с большей долей вероятности, бедствовать ты продолжишь один. Исключения бывают. Исключение – женщина, верящая в твой будущий успех. Никакого успеха Андрею ждать пока не приходится. Верить в него – некому. Сам в себя-то не веришь. Даже в Деда Мороза верится больше.

Маршрут до дома всегда одинаков не по собственному желанию, просто иначе к жилищу не подобраться: короткая серая набережная, ряд типовых рассыпающихся пятиэтажек, натыканных небрежно каскадом, рестораны и кафе, дома под снос. Жители деревянных гнилых развалин грезят переселиться в хрущевки. Спят и видят, пишут обращения в правительство. Жители хрущевок мечтают переселиться в новостройки, свежие, только-только сданные в эксплуатацию. Высокие, яркие. Корнями вросшие в землю пятиэтажки с тесными комнатами, пахнущими сыростью, их не устраивают. С лужами во внутреннем дворе. С бабками на скамейке у подъезда. О чем мечтают жители новостроек и снятся ли андроидам электроовцы?

Никакого желания возвращаться к себе, а вернее, не к себе даже, а в съем Андрей не имел. Свернуть бы, пройти еще километр-полтора и остановиться там. В трехкомнатных квартирах, пахнущих непросохшей краской, в пентхаусах на верхних этажах, в комнатах с панорамными окнами. Но ноги всегда механически несут на четвертый этаж ультрабюджетного дома, населяемого в большинстве отбросами, которые не щадят свое жилище. Мышцы знают, что тебе отведено всю жизнь вот так барахтаться. Да и странное это чувство – снимать квартиру. Нет в таком жилье ощущения дома, крепости. Как в старинной игре «Симс»: строишь, уют создаешь всеми доступными методами, а персонажи все равно недовольны. А потом случайно смотришь: «Е-мое. Батюшки. Да я же крышу-то забыл поставить!»

Андрей присел на скамейку. По обе стороны бесконечно тянулась самая оживленная улица города, ее бы даже можно было назвать гордым слово «бульвар». Про ее бесконечность я, конечно, загнул – она росла лишь от свежеокрашенного и обшитого сайдингом железнодорожного вокзала, потерявшего теперь хоть какую-то эстетическую ценность, и упиралась в набережную, тоже потихоньку разваливающуюся: плиты проседают год от года. Никто ремонтировать не спешит. Вдоль этой градообразующей улицы теснятся девятиэтажные дома, деловые и торговые центры, разноцветные салоны сотовой связи, кафе с огромными стеклами. Наблюдать в эти окна, покрытые тонким слоем воды, сползающей вниз, оставшейся после только кончившегося дождя, за людьми – спокойно, наступает какое-то необъяснимое умиротворение. Фигуры, искаженные тонкими струйками и паром, превращаются в абстрактные образы. Веет оттуда каким-то недосягаемым теплом.