0,5 [litres] полностью

На шум начали стягиваться любопытные соседи, до этого праздно слонявшиеся по округе. Нечасто в таких районах происходит что-то интересное, особенно средь бела дня. Подтянулась какая-то молодежь, Костины знакомые, которые знали в лицо его предков (а родители, в свою очередь, этих молодых людей не знали совершенно). Эти ребята и вызвались попробовать уговорить его выйти.

– Кость, – припал к двери худой подросток на пару лет младше того, к кому обращался. Учились в одной школе.

Никакого ответа.

Контакт был налажен лишь спустя четверть часа, когда основная масса зевак потеряла интерес к происходящему и как-то незаметно испарилась, вернувшись к своим привычным делам. Следить за развитием событий остались лишь родители Кости, пожилая мать Или, причитавшая лишь одной фразой: «Да что же это творится-то такое?» – и два молодых парня.

– Ну, Костян, ты че, в натуре, как этот… Это Ростик. Заебал.

Молодого человека нисколько не смущало, что рядом находились люди куда более старшие. Мат, он и в Африке мат. Что в этом такого?

– А? – наконец раздался ответ. Выглядело так, будто он исходил от вполне себе сознательного человека, который просто не расслышал направленное к нему обращение из-за толстого слоя металла, разделявшего говоривших.

– Открывай давай, – ласково и дружелюбно просил Ростислав.

– Не.

– Почему?

Молчание.

– Почему не откроешь?

– Батя… Там. – Слова давались Косте с огромным трудом.

– Ну, подожди тогда.

Парень развернулся к родителям Кости, вопросительно на них уставившись: мол, ну, вы сами все слышали, валите домой. Убедил, что приведет сына назад. Костя за прошедшую минуту успел вновь потеряться, поэтому еще полчаса Ростик и его молчаливый приятель провели перед дверью, пытаясь завести относительно конструктивный диалог, но из-за стен вновь раздавалось лишь мычание. Потом звуки стали складываться в слова, никак между собой не связанные. Говорил только Костя, остальные, видимо, были в полном ауте и ловили приход на всю катушку. Наконец катушка начала разматываться, показался конец этой нитки.

– Они ушли. Откроешь?

– Не, – раздался вялый ответ.

– Почему?

– Батя… Там.

– Я же говорю, что они ушли. Тут только я и Вадик.

– Точно?

– Точно.

– Точно?

– Точно, – тяжело вздохнул Ростик.

Диалог зациклился. Костя продолжал переспрашивать, желая убедиться в том, что никакого подвоха нет, но то ли не доверял и каждый ответ должен был добавить ему уверенности в словах Ростика, то ли просто тут же забывал, что ответ уже был дан.

– Ладно.

Наконец что-то в простом механизме щелкнуло, и дверь открылась. Ростислава и Вадика ожидала не самая приятная сцена, но они были к ней морально готовы – сами не брезговали миксами. Изредка. Когда становилось совсем скучно и надоедало пить. И не в таких количествах – они брали уже готовую смесь, самим замешивать продукт как-то не доводилось. Знали, что под их действием случается всякое…

На полу валялись перепачканные Ича и Иля, со вспухшими окулярами, а Костя замер, оперевшись на вторую створку двери. По полу медленно растеклась желтая рвота.

Еще пятнадцать минут ушло у ребят на то, чтобы уговорить Костю идти домой, но он опасался, что там его изобьет отец. Однако убедить его все-таки удалось, да и приход его стал мягче, и, взяв знакомого под руки, приятели потащили его в подъезд, прикрыв дверь гаража, которую Ича снова поспешил за ними запереть.

Отец Кости не совершил никакого акта рукоприкладства. Сказал, что сын теперь под домашним арестом и выходить может только на крыльцо, покурить. Он даже не кричал. Сказал это просто и спокойно. Только вот Костя был неисправим и уже через час, почувствовав, что действие смеси вовсе сходит на нет, начал названивать своим приятелям: «Че, где вы? А, ну я щас подлечу». И он подлетает, и подлечивается, на этот раз уже понимая, что «пыжить» не стоит.

Домашний арест он все-таки «отсидел», сутки напролет тусуясь у подъезда и покуривая совсем понемногу с разными знакомыми, которые то и дело появлялись во дворе. Все соседи знали, чем занимается сын Фокиных из сорок восьмой квартиры.

Однажды только-только раскурились, отойдя в подъезд, – «нарисовался» восьмидесятилетний дед, выбравшийся со своей внучкой на рынок, чтобы купить ей новые сандалии. Он прожил в этом доме половину жизни. Имел право возразить, повысить голос, вызвать полицию. Но не решился. Только тихо проговорил, наклонившись и взяв ребенка за руку: «Катя, нос заткни и пошли». Костя услышал. Костя понимал, что даже такие, свое уже отжившие, как этот дед, его считают отбросом. Сделал вид, что ничего не услышал, а самого-то грызло. Почувствовал давно позабытое ощущение стыда, но уже через полчаса ситуация забылась совершенно.