0,5 [litres] полностью

– Да помню я, помню, – бросил он, сминая окурок в импровизированную пепельницу, сделанную из обрезанной алюминиевой банки. Андрей остался на балконе, слушая приглушенную музыку и наблюдая за рекой.

Первый час действительно все веселились и плясали. Потом даже безмозглым людям стала надоедать безмозглая музыка, и кто-то уже одевался в прихожей, а те, кто надумал ускориться, – вынюхали все оставшееся и начали диалог, к которому с радостью присоединились и захмелевшие. В итоге семь человек просто сели в круг в центре комнаты и о чем-то увлеченно беседовали. И алкоголь, и соль провоцируют на разговор. Хочется самому сказать, а слушать – желания нет.

Андрей так и болтался из комнаты в комнату. Двое на кухне неугомонно играли в «цу-е-фа». Все происходящее начинало надоедать, голова предостерегала: «Парень, еще час такого гомона, и я начну болеть».

Навязчивым знакомым, прерывающим веселье, быть не хотелось. У парней вон праздник в разгаре. Ёза очень остро поставил в компании «соленых» одну дилемму: чтобы накуриться – нужно сделать бульбулятор, а для этого надо выпить всю жидкость из бутылки, но жажда не мучает до тех пор, пока ты не убит. А накуришься – она подступает, а пить – нечего. Все громко смеялись и обсуждали эту философскую концепцию: кто-то в компании был подкован в гуманитарных науках. Разжиться двумя бутылками с водой никому в голову, конечно, не приходило.

Пришли втроем, уходить нужно тоже вместе. Сейчас их чуть-чуть отпустит только.

Андрей вошел в единственную комнату, где не горел свет, прикрыл дверь и забрался на кровать, в сумерках и не заметив, что та уже занята: в комнате спали два парня, тихо храпя и не попадая в ритм друг друга. Видимо, им снились очень добрые, теплые и беззаботные сны, раз на лицах замерли полуулыбки, которые чуть-чуть выхватывал из темноты свет фонарей, попадавший в окно. Там кусок человечьей, а не собачьей жизни. Утром они проснутся, их унесет в очередной рабочий день: один уедет на вечно влажную автомойку, ждать редких посетителей, а второй отправится в техникум, где бойко будет рассказывать на перекуре, как классно провел эту ночь, конечно же привирая о своей значимости в мероприятии.

Андрей стал изучать комнату, видно, что только недавно обжитую: обставлено минималистично. Огромный шкаф с зеркальной дверью, в котором наверняка была просто гора одежды. Три фоторамки на письменном столе, и на всех фото – только Яна. Четыре книги, на корешках которых вся информация на английском. Сэлинджер. Читал. Два кактуса на подоконнике: один – огромный, а второй – с мизинец. Обклеенный стикерами макбук.

Нет, здесь, наедине с чужим храпом, находиться невозможно. Андрей вновь встал, чтобы отправиться искать спокойствия в другом месте, и увидел гитару, прислоненную к столу. По-хорошему нужно бы спросить разрешения у Яны, но, выйдя к остальным и бегло поискав ее по комнатам, он решил взять без спроса. Выволок инструмент на лестничную площадку.

Только и здесь покоя сыскать не удалось: два парня, имен которых Андрей не запомнил, вытащили из прихожей велосипед и катались на нем по длинному коридору, выкрикивая что-то нечленораздельное, громко хохоча. Шум был хотя бы не под ухом, а наличие гитары на коленях – само по себе успокаивало. Что-то в мыслях конструировалось в помятые образы, переселялось в заметки смартфона.

Некоторым не дано развлекаться вот так, в толпе, весело галдящей и забывающей произошедшее утром. Тут неуютно. Тут не по себе.

Наркоманы с велосипедом укатили на два этажа ниже. Свет, не чувствуя присутствия жизни, погас. Так даже уютней.

Дальше никак не шло, поэтому Андрей сидел, протянув ноги вниз по лестнице, слушал тишину. От выпитого в башке немного гудело.

Что будет дальше? Ну, не поймают его. Отработает пару месяцев, поднимет малость монет. Что с ними делать? Они ведь уйдут очень быстро. Нельзя назвать это работой. Никогда. Слишком рискованно.

Андрей сыграл и спел то, что получилось. Для самого себя. Так он и писал обычно, если что-то приходило в голову: не нужно проигрывать уже написанный кусочек десятки раз, нащупывая продолжение. Достаточно было собрать картинку в голове и вытащить на свет только единожды. Записывать свои песни никогда не доводилось: они хранились в мозгу, в сердце, в заметках телефона, очень редко – на бумаге. Терялись, забывались, ситуативно всплывали вновь. Ворошил эти трупы, находил достойные мысли, удивлялся и топил снова.