- Неправда, я никогда тебе не доверял. – Кюхён перевернул последнюю страницу. – Я с самого начала знал, кому отдал свое сердце, и даже если в какой-то момент мне стало больно из-за твоей измены, потом я вспомнил, кого полюбил, и понял, что разочаровываться в тебе – это так же глупо и бесполезно, как просить Джунсу хотя бы один день никого не оскорблять.
Хичоль обиделся – по сути, ему сказали, что такой безответственной дряни, как он, умный человек вообще доверять не будет. И вот: карнавал, толпы людей танцуют, радуются, наслаждаются красочным великолепием парада – а эти двое стоят рядом друг с другом и не разговаривают. Кюхён хотя бы с интересом смотрел на проезжающие мимо украшенные машины и вычурно одетых участников, чтобы отвлечься от мучительного жжения на коже под амулетом; Хичоль же вообще казался чужим на этом празднике жизни, как ребенок, которого взрослые сильно отругали и затем привели на увлекательное детское представление: вроде, должно быть весело, но перед глазами еще угол, в который поставила мама, а филейная часть еще слишком хорошо ощущает папин ремень.
Кроме того, артисты слишком поздно собрались на карнавал: все гостиницы – приличные и даже отвратительные – были забиты до отказа, пришлось снимать комнату в квартире пожилой пары. Провести там предстояло только одну ночь, но она была ужасна: старик за стеной храпел, старуха во сне разговаривала, кровать, на которую лег Хичоль, скрипела, даже если просто перевернуться с боку на бок, а старый диван, доставшийся Кюхёну, был столь неудобным, что отдохнуть на нем мог разве что неприхотливый монах. Вдобавок, за окном, которое скрывали тонкие занавески разной длины, кто-то отчаянно шумел.
- Кю, иди сюда, – шепотом попросил Хичоль, хлопая ладонью по своей кровати. – Я привык с тобой спать, у меня в одиночестве – бессонница.
- Возможно, ты почти не спишь, потому что вампир? – спросил Кюхён, не двинувшись.
- Ну, да, конечно… Но с тобой как-то уютнее.
- Ты хочешь выпросить у меня прощение. Я знаю, что это в твоем представлении. А мне и так уже тяжело справляться с амулетом.
- Я не трону, тупица! Честно! – Старик за стеной перестал храпеть, и Хичоль замолчал в ожидании: неужели он разбудил деда? Но вскоре храп возобновился с новой силой, и певец продолжил: – Просто ложись рядом. Трусишка, блин. Ты специально на меня обижаешься и вообще рад, что на тебе этот амулет, потому что из-за этого со мной спать нельзя. Ты ужасно боишься, вот чего. Что облажаешься, мне не понравится, я опять начну ходить на сторону… Знал бы ты, какое дело нехитрое!
- Я, конечно, взволнован, но не более того, – ответил Кюхён, все-таки забравший постельные принадлежности и перебравшийся на недостаточно широкую для двоих кровать. – Боишься тут ты. Строить серьезные отношения. Тебе кажется, что если ты подпустишь к себе кого-то, привяжешься к одному человеку, станешь чувствовать себя в безопасности – в тебе тут же разочаруются, предадут, бросят, и придется опять прикрываться излюбленным образом беззаботного пофигиста, но это будет в два раза сложнее. Но ты ведь знаешь, что я другой, и мои чувства к тебе не изменятся. Вывод: либо я для тебя – просто забавный персонаж из фанфика, и ты не уверен, что хочешь быть со мной по-настоящему, либо ты думаешь, что я стану таким же, как остальные, едва распрощаюсь со старым образом жизни.
Хичоль отвернулся и зло всхлипнул. Он терпеть не мог, когда ему проводили сеансы психологической помощи, а особенно – если добирались до столь тщательно скрываемой правды, что он и сам о ней почти не знал.
- А ведь станешь, – сказал он сквозь слезы. – Всегда у вас так, в фанфиках. Только соврати – и если это еще не конец истории, то в разгул пускаетесь. Вон Дже уже второй раз беременный и без мужа, сначала рожать от чужого супруга хотел, теперь от всеобщего врага. И ты такой подумаешь: ой, спасибо, старушка Хичольда, показала, куда совать надо, теперь найду себе помоложе и буду альфа-самцом!
- О боги. – Кюхён улыбнулся и повернулся на бок, одной рукой обняв певца. – Ты – как ребенок, который сам набедокурил и теперь плачет. А я – как бесхарактерная мамочка, которая знает, что надо наказать, но вместо этого жалеет.
- Вот уж не надо меня жалеть, – огрызнулся Хичоль.
Кюхён спорить не стал – он приподнялся, вызвав из недр кровати душераздирающий скрип, наклонился к певцу и поцеловал его в губы. Тот затаил дыхание – только у этого парня самые невинные ласки получались такими головокружительно нежными и интимными, как будто одно то, что чьи-то губы скромно касаются твоих, обещало больше, нежели беспардонное залезание рукой в штаны.
- Разденься, пожалуйста, – попросил Хичоль чуть слышно, положив ладонь на его плечо. Кюхён поднял голову. – Тебе все равно, а я хочу ощутить тепло твоего тела…
- Только без глупостей, – напомнил монах.
Хичоль охотно кивнул, и он, встав на колени, стянул с себя футболку, а потом – штаны. Певец проделал все то же самое. Он понимал, что сойдет ночью с ума, но это балансирование на грани вдруг показалось ему невероятно манящим.
