Пока Горбачев не стал «любимцем Запада», он действовал почти так, как его предшественники. Но все же только «почти». Для последних лет правления Брежнева, Андропова, Черненко были характерны застылость, омертвение в кадровой пирамиде власти. Едва придя в главный кабинет партии, Горбачев стал понемногу, но не останавливаясь, подбирать команду «под себя». Он видел, что в международной политике страны трудно ожидать позитивных перемен, пока внешнеполитическое ведомство возглавляет опытный, но чрезвычайно консервативный дипломат старой сталинской школы А.А. Громыко. Однако Горбачев был ему обязан: ведь именно Громыко предложил на политбюро избрать его генеральным секретарем… Отправить на пенсию старика – будет обида, но и держать в МИДе нельзя. Что такое Министерство иностранных дел, Громыко пояснил Горбачеву на заседании политбюро, когда решалась судьба Э.А. Шеварднадзе.
– Ленин говорил, что МИД – это отдел ЦК{1123}.
Но седьмой «вождь» был опытным аппаратным тактиком.
На заседании политбюро 29 июня 1985 года он предложил «выдвинуть» Громыко Председателем Президиума Верховного Совета СССР. В условиях всевластия партии и безвластия Советов должность столь же высокая, сколь и декоративная. Громыко, приближавшийся к своему восьмидесятилетию, с радостью принял этот подарок. Заседание продолжалось.
Горбачев: «Теперь встает вопрос: кого выдвинуть министром иностранных дел. Нам не найти второго Громыко с его опытом, знанием проблем внешней политики. Но ведь и сам Андрей Андреевич когда-то начинал свой путь в дипломатии не с таким опытом и знаниями, какие имеет сейчас. На Тегеранской конференции он, конечно, был не таким, как ныне…
Квалифицированных дипломатов у нас много. Опытный работник Корниенко. Послабее Мальцев. Как на партийной, так и на дипломатической работе был Червоненко. В поле зрения – Добрынин. И все-таки мысли у нас пошли в другом направлении. На пост министра нужна крупная фигура, человек из нашего с вами состава…»{1124}
Из «нашего» состава… Многозначительное заявление.
Горбачев предложил в качестве министра иностранных дел СССР Э.А. Шеварднадзе. Конечно, как было всегда принято, с генсеком согласились, хоть и без явного воодушевления. То была горбачевская запевка, его заявка на возможные крупные перемены во внешней политике государства.
Андропов и Черненко, в силу их болезненного состояния, сделались затворниками поневоле. В то же время мировая политика без контактов на высшем уровне теперь не делается. С согласия политбюро Горбачев встретился с американским президентом Рейганом в Женеве. Это было знакомство, прощупывание друг друга, зондирование намерений каждой из сторон. Горбачев очень тщательно готовился к этому разговору лицом к лицу.
Многое для Горбачева было внове: огромная масса журналистов, тщательный дипломатический протокол, ощупывающие каждый сантиметр его фигуры телекамеры. Генсеку наивно казалось, что двухдневные переговоры прошли с его заметным «перевесом». Не случайно в ориентировочной шифротелеграмме Кастро, Ле Зуану, К. Фомвихану, Ж. Батмунху, Ким Ир Сену записали слова Горбачева: «Беседа с Рейганом – настоящая схватка. Потом Риган – ближайший помощник Рейгана – говорил, что с президентом еще никто не разговаривал так прямо и с таким нажимом… В Женеве мы не собирались дать возможность Рейгану отделаться фотографированием, до чего он большой охотник…»{1125}
Из Женевы Горбачев сразу же прилетел в Прагу, где 21 ноября 1985 года встретился с первыми лицами стран – участниц Варшавского Договора. Он чувствовал себя в «своем» соцлагерном кругу почти как победитель и рассказывал о встрече в тональности выше приведенного отрывка из шифрограммы ЦК. Это и понятно: человек на первой роли в советском государстве так далеко отстоит по своему положению от вторых-десятых лиц, что невольно может закружиться голова. К тому же, как писал М. Джилас, у всех «западных лидеров в возрасте Горбачева уже была сложившаяся репутация»{1126}. Горбачеву, с его крайне неприметной провинциальной прошлой биографией удачливого партработника краевого масштаба, еще только предстояло завоевать международную репутацию. И он добился этого.
Когда Горбачев вернулся в Москву и доложил своим коллегам на политбюро итоги встречи с Рейганом в Женеве, те, как водится, единодушно одобрили его деятельность, записав в постановлении: «Проявленные Горбачевым принципиальность и гибкость в проведении нашей линии обеспечили в целом выгодные для Советского Союза, для дела мира политические и пропагандистские результаты… проявленная нами готовность к разумным компромиссам поставила нынешнюю американскую администрацию в оборонительную позицию, нанесла серьезный удар по идеологии и политике «крестового похода»…»{1127}
Опять «удар», опять «наступление» и «оборона».
Громыко уже в МИДе не было, но язык дипломатических, политических решений остался прежним: «враги», «противники», «наступление», «оборона», «удары», «контрудары».
