— Маме сегодня ночью стало плохо — сердечный приступ. Скорую вызывали.
Вот оно в чем дело! Мне стало стыдно за собственный эгоизм. Думаю только о себе. И ни разу до этого не пыталась поставить себя на место той женщины — матери Захара. Только сейчас меня осенило, как, должно быть, паршиво чувствует себя она. Жить и думать, что над ними весит рок. Эта мысль, наверное, настолько прочно поселилась в ее душе, что никакие занятия не помогают от нее отвлечься. Постоянно испытывать страх и горечь собственного бессилия.
— И как она сейчас?
Я не знала, что можно еще сказать. Любые слова покажутся ему пустым звуком. Остро чувствовала его настроение — боль и вина, что является невольной причиной материнского горя.
— Лучше. В больницу ехать отказалась. Упрямая. Говорит, что Ленка без нее не справится.
Захар улыбнулся, а я чуть не расплакалась — так грустно у него это вышло. Как же он любит свою семью! Оберегает ее. Это тот мирок, в котором ему абсолютно комфортно, где все его понимают и принимают таким, как есть. Но мир этот находится под постоянной угрозой, и с каждым днем она сгущается, словно грозовая туча. Уже совсем маленький кусочек неба, на самом горизонте, пока еще остается ясным. Но скоро и его поглотит чернота. Тогда не останется ничего.
— Она поправится. — Я дотронулась до руки Захара и слегка пожала ее. Не удержалась и погладила тыльную сторону ладони большим пальцем. До боли захотелось хоть чем-нибудь его отвлечь, но ничего путного не могла придумать.
Мы подъехали к офису. Новогодняя иллюминация весело встречала нас. Но сейчас она мне казалась насмешкой и совершенно неуместной. Интересно, почему Захар до сих пор не убрал ее? Хотя, кто же разряжает елку раньше наступления старого нового года?
— Сварю кофе, — сказал Захар, едва мы переступили порог, и скрылся в кухне, предоставив меня самой себе.
Вдруг стало грустно и одиноко, словно меня обманули. Не знаю точно, чего ждала от встречи с ним, но предвкушала что-то приятное. Отлично понимала его настроение, но не могла не переживать за свое, которое тоже стремительно портилось.
Я разулась и с ногами забралась на диван. Выглядел он слишком помпезно, но сидеть на нем было удобно. Захотелось посмотреть на брошь, и я достала ее из сумки. Даже не будучи спецом в ювелирном искусстве, я понимала, что брошь выполнена мастерски. Камни гармонировали друг с другом по цвету и форме. Огранка заставляла переливаться их вместе и каждый в отдельности. Золотое плетение вилось между ними, словно прутья изящной решетки, которые крепко удерживают их в ослепительном плену.
Я перевернула брошь. Снизу она выглядела не так красиво, словно мастер все силы отдал внешнему воплощению. Поверхность была неровной, с наплывами. Сразу видно становилось, что брошь кустарного производства. В голову пришло сравнение, что наросты на внутренней стороне — это слезы мастера. Почему-то подумалось, что уже тогда, когда Иван делал эту брошь для Веры, не верил он в их совместное будущее.
Одна из капелек, на самом краю, была похожа на петельку, только не полую. Я подцепила ее ногтем, скорее машинально, чем сознательно. Каково же было удивление, когда от броши отделилась тонкая пластина, образовывая щель, и на ладонь мне высыпалось немного сероватого порошка. Первым делом перевернула брошь, а потом аккуратно откинула крышечку, чем и являлось ее дно, на котором крепилась игла.
— Захар! — закричала я, не переставая рассматривать то, что увидела, чувствуя, как волосы на голове шевелятся от ужасной догадки.
Он не заставил себя ждать — тут же выбежал из кухни и выглядел не менее испуганным.
— Что случилось?
— Смотри, что я нашла.
Я протянула брошь, замечая, как дрожит рука.
— Что это? — нахмурился Захар.
— Не догадываешься?
По его лицу я поняла, что вразумительных версий у него нет.
— Это же яд, которым Вера травила Григория.
Моя догадка перерастала в уверенность. Я отчетливо представляла себе Веру, берущую щепотку яда и подсыпающую его в кувшин с водой.
— Так давай вытряхну его… — Захар протянул руку за брошью.
Моя реакция, когда я захлопнула крышку и спрятала брошь за спину, его удивила, он даже этого не скрывал.
— Нельзя, — поспешила заговорить я. — Это же замечательно, что мы нашли яд.
— В смысле?
— В том смысле, что если у меня получится заставить Веру не травить мужа, то яд отсюда исчезнет. Потому что она его выбросит. Понимаешь?
Кажется, до Захара начинал доходить смысл того, что я пыталась втолковать ему. Складка на его лбу разгладилась и даже лицо посветлело, а губы дрогнули в едва заметной улыбке.
— Сам бы я не догадался. — Захар присел рядом и посмотрел на меня. — Ты молодец!
То ли взгляд был какой-то особенный, то ли голос Захара звучал слишком нежно, только я почувствовала, как краснею. Чтобы хоть чем-то занять себя, я принялась копаться в недрах сумки, укладывая поудобнее брошь.
— Не надо пока ремонтировать ее, — бубнила я, — никуда она не денется. Как разберемся с этим делом, починишь застежку…
