— Да! Такова моя участь с самого детства. Все читали на моем лице признаки дурных свойств, которых не было; но их предполагали — и они родились. Я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. Я глубоко чувствовал добро и зло; никто не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня ставили ниже. Я сделался завистлив. Я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. Моя бесцветная молодость протекла в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца; они там и умерли. Я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. И тогда в груди моей родилось отчаянье, — не то отчаянье, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаянье, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой. Я сделался нравственным калекой: одна половина души моей не существовала, она высохла, испарилась, умерла, я отрезал ее и бросил, — тогда как другая шевелилась и жила к услугам каждого, и этого никто не заметил, потому что никто не знал о существовании погибшей ее половины; но вы теперь во мне разбудили воспоминание о ней — и я вам прочел ее эпитафию. Многим все вообще эпитафии кажутся смешными, но мне нет, особенно когда вспомню о том, что под ними покоится. Впрочем, я не прошу вас разделять мое мнение: если моя выходка вам кажется смешна — пожалуйста, смейтесь: предупреждаю вас, что это меня не огорчит нимало.
В эту минуту я встретил ее глаза: в них бегали слезы; рука ее, опираясь на мою, дрожала, щеки пылали… ей было жаль меня! Сострадание, чувство, которому покоряются так легко все женщины, впустило свои когти в ее неопытное сердце. Во все время прогулки она была рассеяна, ни с кем не кокетничала… а это великий признак!
Мы пришли к провалу; дамы оставили своих кавалеров, но она не покидала руки моей. Остроты здешних денди ее не смешили; крутизна обрыва, у которого она стояла, ее не пугала, тогда как другие барышни пищали и закрывали глаза.
На возвратном пути я не возобновлял нашего печального разговора; но на пустые мои вопросы и шутки она отвечала коротко и рассеянно.
— Любили ли вы? — спросил я ее наконец.
Она посмотрела на меня пристально, покачала головой… и опять впала в задумчивость, явно было, что ей хотелось что-то сказать, но она не знала, с чего начать; ее грудь волновалась… Как быть! кисейный рукав слабая защита, и электрическая искра пробежала из моей руки в ее руку; все почти страсти начинаются так, и мы часто себя очень обманываем, думая, что нас женщина любит за наши физические или нравственные достоинства: конечно, они приготовляют располагают ее сердце к принятию священного огня — а все-таки первое прикосновение решает дело.
— Не правда ли, я была очень любезна сегодня? — сказала мне княжна с принужденной улыбкой, когда мы возвратились с гулянья.
Мы расстались…
Она недовольна собой: она себя обвиняет в холодности! О, это первое, главное торжество. Завтра она захочет вознаградить меня. Я все это уж знаю наизусть, вот это скучно!
Еще при жизни писателя современники (К. С. Аксаков, С. П. Шевырев) окрестили его знаменитый роман русской «Илиадой». По прошествии полутораста лет эта оценка никак не устарела. Роман-поэма Гоголя входит в число немногих книг, которые определяют само лицо русской литературы. И ее дух тоже. Для нынешних времен идеи «Мертвых душ» не менее актуальны, чем для середины прошлого столетия. Разве не к нашим дням обращены слова заключительного аккорда гоголевской поэмы: «Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ. Нет ответа»? Найдется ли сегодня хоть один человек, кто бы вразумительно ответил на вопрос классика? Нет такого! И никогда не будет!
И бессмертные типажи, созданные Гоголем, — куда как актуальны. Начиная с искателя мертвых душ — Чичикова, чья главная отличительная черта — приобретательство. Человек-приобретатель — разве не наш он современник? Не знамение теперешней России? Сколько новоявленных Чичиковых — прирожденных приобретателей — рыщут нынче по миру в поисках своих «мертвых душ». Купить, продать, обмануть, нажиться всеми правдами и неправдами, а там — хоть трава не расти. Какой народ? Какая страна? После нас — хоть потоп. Все остальное — точь-в-точь по Гоголю. Вот он — современный герой-приобретатель:
