Подобные высказывания В.К. Зайцева достойны обсуждения. Возможно, они отражают подлинное озарение мыслителя, стремящегося проникнуть в неведомое. В наш век узкой специализации, суетности, озабоченности личными интересами и мелкими помыслами такие люди, как он, выглядят не просто чудаками и оригиналами. Некоторые их воспринимают как мудрецов или даже пророков; у других они вызывают острую неприязнь.
В людях, исполненных героического энтузиазма, правы они или заблуждаются, присутствует „искра Божия“. Они — искатели истины, устремлённые в неведомое. Без них наш мир станет убогим, тусклым, скверным, бессмысленным.
Поэт Велимир Хлебников, человек чрезвычайно оригинальный, написал „Заклятие смехом“:
Как известно, смеюнчики бывают разные: острые и тупые, злобные и утробные. На этот счёт у того же Хлебникова в поэме „Зангези“ есть реплика: „Мыслитель, скажи что-нибудь весёленькое. Толпа хочет весёлого. Что поделаешь — время послеобеденное“.
Должен предупредить: утробного смеха, то ли помогающего пищеварению, то ли отвлекающего от столь важного процесса, в нашем случае не будет. Нас будет интересовать юмор серьёзный и даже отчасти сатира.
Для предмета одушевлённого смехачество может обернуться обидой. Кому приятно, чтобы над ним смеянствовали смехачи? Хотя некоторые персонажи, в которые всадили немало сатирических стрел, только по этой причине сохранились в памяти потомков.
Тема смехачей и смехотворцев огромна, и мы затронем её вскользь. Нас будут интересовать из них наиболее оригинальные и чудаковатые, да и то — далеко не все.
Говорят, смех убивает. Но, увы, люди предпочитают убивать друг друга иными способами. Тому, кто выходит на бой со злом, вооружённый одним остроумием, приходится с этим считаться.
Припев „Ей-ей, умру от смеха“ в песенке Беранже вполне добродушен. От смеха ещё никто не умирал. Всегда находятся какие-нибудь другие причины. Но были и есть чудаки, умирающие со смехом!
Один преступник, которому палач медлил накинуть петлю на шею, попросил: „Давай скорей, а то я боюсь щекотки“. Другого висельника причащал перед смертью священник, закончивший свою проповедь: „Скоро вы будете там, в лучшем мире, вкушать небесную пищу“. Преступник деликатно ответил: „Я не голоден, святой отец. Если желаете, идите вкушать вместо меня“.
С древних пор о смерти говорили не только всерьёз, но и в шутку. Трудно сказать, кто тут был первым. Возможно — греческий поэт Симонид (556–468 гг. до н. э.). Родившись на острове Кеос, он находил приют и у вождя афинской демократии Фемистокла, и при дворе тирана Сиракуз Гиерона. По-видимому, его талант писать кратко и проникновенно был, как говорится, востребован.
Немало надгробных надписей — эпитафий — сочинил он, героических или лирических. Но в некоторых порой присутствовала ирония:
Когда Симонид посмеялся над гимнопевцем Тимокреонтом, тот в ответ съязвил в адрес Симонида, и за это получил от него — при жизни — такую надгробную надпись:
Более остроумной была его эпитафия некоему Мегаклу с обращением к его вдове:
С тех пор, а возможно и ещё раньше, насмешки над смертью и над почившими (или, как все мы, обречёнными на вечный покой) стали появляться всё чаще. Их использовали, конечно же, в назидание живущим.
Марциал (ок. 40 — ок. 104) — римский поэт, один из наиболее прославленных остроумцев прошлого. Родился в Испании, переехал в Рим. Полвека назад наши литературоведы подчёркивали, что в его эпиграммах слышатся „жалобы талантливого, но задавленного нуждой поэта“. Однако у Марциала стон страдающего от голода бедняка, пожалуй, был литературным приёмом.
В столицу империи он приехал в возрасте 25 лет и поначалу действительно вынужден был обеспечивать себе „место под солнцем“; был клиентом влиятельных патронов, приветствуя их (порой стихами) и сопровождая до форума. Со временем он обзавёлся небольшой усадьбой под Римом, а потом и домом в столице.
В молодые годы он написал большие циклы „Гостинцы“ и „Подарки“, в которых перечислил множество пищевых продуктов и блюд, вин, предметов обихода… Возможно, был он гурманом. Во всяком случае, в I книге эпиграмм возмущённо воскликнул:
