Произнес ли в конце концов Фауст: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!»? Тем, кто еще не читал «Фауста», не будем портить радость открытия.
В конце жизни Гёте послал Пушкину свое перо. Золотой век немецкой литературы как бы символически передавал эстафету золотому веку русской литературы.
Геннадий Иванов<p>Роберт Бёрнс</p><p>(1759–1796)</p>Имена Шекспира, Байрона или Бёрнса в сознании русских людей соседствуют с именами Пушкина, Лермонтова, и мы не удивляемся, что британские поэты заговорили на нашем родном языке. Это произошло благодаря труду нескольких поколений переводчиков, но прежде всего благодаря очень высокому уровню вообще русской поэтической культуры, которую и формировали Пушкин и Жуковский, Тютчев, Блок, Пастернак и многие другие великие творцы. В случае с Робертом Бёрнсом произошло еще и некое чудо. Русскому читателю его открыл С. Маршак. И не просто открыл, но сделал как бы почти русским поэтом. Бёрнса знает весь мир, но соотечественники поэта, шотландцы, считают нашу страну его второй родиной. «Маршак сделал Бёрнса русским, оставив его шотландцам», — писал Александр Твардовский.
Дело в том, что Маршак не следовал буквально за ритмом, строфикой, за точностью смысла каждой строки — он нашел некий переводческий эквивалент самой стихии творчества шотландского поэта. Не все специалисты довольны таким приемом, но именно в этих переводах Бёрнс сразу и навсегда вошел в нас, мы поверили этой версии — и, думаю, вряд ли успешными будут более точные переводы. Все-таки дух поэзии важнее буквы.
<p>Ночлег в пути</p>Меня в горах застигла тьма,Январский ветер, колкий снег.Закрылись наглухо дома,И я не смог найти ночлег.По счастью девушка однаСо мною встретилась в пути,И предложила мне онаВ ее укромный дом войти.Я низко поклонился ей —Той, что спасла меня в метель,Учтиво поклонился ейИ попросил постлать постель.Она тончайшим полотномЗастлала скромную кроватьИ, угостив меня вином,Мне пожелала сладко спать.Расстаться с ней мне было жаль,И, чтобы ей не дать уйти,Спросил я девушку: — Нельзя льЕще подушку принести?Она подушку принеслаПод изголовие мое.И так мила она была,Что крепко обнял я ее.В ее щеках зарделась кровь,Два ярких вспыхнули огня.— Коль есть у вас ко мне любовь,Оставьте девушкой меня!Был мягок шелк ее волосИ завивался, точно хмельОна была душистей роз,Та, что постлала мне постель.А грудь ее была кругла, —Казалось, ранняя зимаСвоим дыханьем намелаДва этих маленьких холма.Я целовал ее в уста —Ту, что постлала мне постель,И вся она была чиста,Как эта горная метель.Она не спорила со мной,Не открывала милых глаз.И между мною и стенойОна уснула в поздний час.Проснувшись в первом свете дня,В подругу я влюбился вновь.— Ах, погубили вы меня! —Сказала мне моя любовь.Целуя веки влажных глазИ локон, вьющийся, как хмель,Сказал я: — Много, много разТы будешь мне стелить постель!Потом иглу взяла онаИ села шить рубашку мне.Январским утром у окнаОна рубашку шила мне…Мелькают дни, идут года,Цветы цветут, метет метель,Но не забуду никогдаТой, что постлала мне постель.
