Через десять лет один молодой человек прочитает это стихотворение вслух у подножия Берлинской стены в день ее падения.
«Честно говоря, — писал мой отец в 1983 году, — прожив столько лет в нестабильности и тревоге, теперь я чувствую себя совершенно спокойно. Многие люди моложе меня уже умерли, а я все еще жив. Умри я семь или восемь лет назад, это значило бы меньше, чем смерть собаки. С момента публикации „Собрания“ в 1932 году прошло полвека. Моя писательская карьера шла через длинный, сырой и темный тоннель, и зачастую я не был уверен, что выберусь оттуда живым, но теперь я по крайней мере достиг его другого конца».
Этот «другой конец тоннеля» стал окончанием его личных страданий, но далеко не концом режима, который вызвал эти страдания, а будущее было более туманным, чем когда-либо. По возвращении из Синьцзяна в Пекин жизнь отца изменилась, да и моя тоже. Воспоминания не давали мне приобщиться к новым реалиям Китая, и в конце концов я почувствовал, как когда-то и отец, что мне остается только уехать из страны.
В августе 1978 года меня приняли на курс анимации художественного отделения Пекинской киноакадемии. Эпоха маоизма постепенно уходила в прошлое, а с ней уходили и слепое подчинение, и культ личности. Казалось, перевернута новая страница истории, и люди испытывают радостное волнение. В материальной и духовной жизни Китая многое было разрушено, но все эти разрушения, казалось, открывают дорогу всему новому — новым вещам, новым идеям и новым людям, которые смогут восполнить утраты, и первокурсники радовались, что им повезло жить в эпоху реформ. Пусть наши родители все еще были в опале, а старшие братья и сестры пахали землю в какой-нибудь далекой провинции, но перед нами уж точно открывалось светлое будущее.
Вскоре я понял, что постмаоистские порядки мне подходят ничуть не больше, чем маоистские — те, что формировали, а скорее, деформировали мое детство. Я испытывал отвращение ко всем нормам и предрассудкам, которые остальным не приходило в голову ставить под вопрос, и это держало меня практически в постоянном напряжении. Многие мои однокурсники были из привилегированных, приближенных к власти семей, и их высокомерные манеры усиливали мое чувство, что я чужой среди них.
В ноябре 1978 года на кирпичной стене возле стройплощадки рядом с перекрестком Сидань, что в центре Пекина, появился написанный крупными буквами плакат-
