— Я веду программы по уик-эндам, мне звонят по телефону разные люди. Субботняя передача — домашний аукцион… «Эллен, у меня есть мотоблок, почти совсем новый, но не могу больше за него платить, приму любое предложение выше пятидесяти баксов». Такого типа звонки. Каждое воскресенье у меня политика. Народ звонит, чтобы покритиковать Раша Лимбо[257] или наоборот — призвать Глена Бека баллотироваться в президенты. Я ориентируюсь в голосах. Если бы вы дружили с Гарри в те дни, когда существовал наш Центр, вам сейчас должно было быть за шестьдесят, а это не так на самом деле. Судя по голосу, вам не больше тридцати пяти.
Господи Иисусе, она настоящая снайперша.
— Люди говорят, что голос у меня все еще молод. Я уверен, вам тоже такое говорят.
— Красивый финт, — сухо отозвалась она, и эти слова уже
Приемлемого ответа выдумать я не смог, и промолчал.
— И еще одно, никто никогда не ищет по телефону приятелей, с которыми тусовался в начальной школе. Да еще и когда прошло целых пятьдесят лет, такого просто не бывает.
Когда она вновь заговорила, в голосе ее прозвучала догадка.
— Вы тот?
— Я не понимаю, о чем вы…
— Кто-то там был еще в тот вечер. Гарри видел его, и я тоже видела. Вы — это он?
— Какой вечер? — Вот только прозвучало это
— Гарри говорил, что это был его добрый ангел. Я думаю, что вы и есть он. Так где же вы были?
Теперь ее слова стали тяжелыми для понимания, так как она начала плакать.
— Мэм…Эллен… вы говорите что-то непонятн…
— Я отвезла его в аэропорт после того, как он отбыл муштру и закончился его отпуск. Его посылали в Нам[258], и я приказала ему беречь там свою сраку. А он мне сказал на это: «Не переживай, сестричка, у меня есть ангел-хранитель, он меня бережет, помнишь?» Так где же вы были шестого февраля шестьдесят восьмого года, мистер Ангел? Где вы были, когда мой братец погиб в Кхе-Сане[259]?
Она еще что-то говорила, но я не понял, что именно. К тому времени она уже фактически рыдала. Я повесил трубку. Залез в ванну, задернул штору и сел, спрятав голову между колен так, что видел лишь резиновый мат с желтыми маргаритками на нем. А потом я завыл. Раз. Второй. Три раза. И вот что самое худшее: мне не просто хотелось, чтобы Эл никогда не рассказывал мне о той чертовой кроличьей норе. Я желал большего. Я желал, чтобы он умер.
Плохое предчувствие у меня возникло, уже когда я подъехал к его дому и увидел, что тот стоит полностью темным. Еще больше оно усилилось, когда я взялся за щеколду и дверь оказались незапертой.
— Эл?
Тишина.
Я нащупал включатель и щелкнул. Центральная часть дома зияла той стерильной аккуратностью помещения, в котором регулярно прибирают, но почти не живут. Стены были увешаны обрамленными фотографиями. Почти на всех были люди, которых я не знал — родственники Эла, предположил я, — но одну пару на фотографии, которая висела над диваном, я узнал: Джон и Жаклин Кеннеди. Они стояли на берегу моря, наверное, в Хаянис Порте[260], обнявшись. В доме висел запах освежителя воздуха «Глейд», неспособного полностью замаскировать дух болезни, который полился из дальних комнат. Где-то, очень тихо, «Темптейшенз» пели «Моя девушка». Солнечное сияние среди облачного дня и все такое.
— Эл? Ты здесь?
А где же еще? В Девятой студии в Портленде, танцует диско, стараясь закадрить студенток колледжа? Кому, как не мне, было лучше знать. Я загадал желание, а иногда желания сбываются.
Ощупью я нашел включатель в кухне, и помещение затопило флуоресцентным светом, которого хватило бы для операции по удалению аппендикса. На столе стоял пластиковый медицинский контейнер того типа, в которых хранят недельный запас таблеток. Большинство таких контейнеров маленькие, чтобы их можно было положить в карман или в кошелек, но этот был огромным, как какая-то энциклопедия. Рядом лежал листок, вырванный из блокнота «Зигги» с предостережением:
