Там располагалось четыре комнаты, если учитывать ванную, видную через дверь, которая повисла приоткрытая на одном целом навесе. Самым большим помещением была объединенная с кухней гостиная. А дальше две спальни. В большей, на кровати не было матраса. Я вспомнил, как мне сказала тогда Айви:
Это здесь у Марины и Ли должна начаться американская фаза их жизни. Они будут заниматься любовью в большей из двух спален, и там же он будет ее бить. Там же после долгих рабочих дней, после собирания входных дверей, Ли Освальд будет лежать без сна, недоумевая, почему, черт его побери, он еще и до сих пор не стал знаменитым? Разве он не старается? Разве он для этого не прилагает
А в гостиной с ее бугристым, волнами, полом, покрытым затоптанным, цвета зеленой желчи ковром, Ли впервые встретится с мужчиной, которому мне не следует доверять, с тем, в котором сконцентрировано большинство (если не все) сомнений Эла, касательно Освальда как одинокого стрелка. Этого мужчину зовут Джордж де Мореншильд, и мне очень сильно хотелось услышать, о чем будут говорить они с Освальдом.
В главном помещении, ближе к кухне, стояло старое стол-бюро. В его ящиках находилась беспорядочная мешанина столовых приборов и посуды. Отодвинув стол от стены, я увидел электрическую розетку. Чудесно. Я поставил лампу на стол и подключил. Я понимал, что, прежде чем сюда въедут Освальды, здесь может некоторое время жить и кто-то другой, но сомневался, что бы кому-то, выезжая отсюда, захотелось прихватить с собой Наклонную Пизанскую Лампу. А если такое даже случится, в гараже у меня есть запасная.
Самым тонким из моих сверл я просверлил дырочку в стене дома, пододвинул стол на место и подверг испытанию лампу. Она работала прекрасно. Я упаковал инструменты и покинул дом, не забыв закрыть за собой дверь. И тогда поехал назад в Джоди.
Позвонила по телефону Сэйди и спросила, не желаю ли я приехать к ней поужинать. Ничего особенного, сыр и холодное мясо, но на десерт есть большой кекс, если мне его захочется. Я поехал. Десерт оказался, как всегда, замечательным, но что-то было не так, как раньше. Так как Сэйди права. В кровати между нами лежала швабра. Как и тот джимла, которого Розетта увидела на заднем сидении моей машины, она была невидимой… тем не менее, существовала. Невидимая или нет, но она отбрасывала тень.
Временами мужчина и женщина, достигая определенного распутья, колеблются перед ним, не торопясь с выбором какого-то из направлений, понимая, что неправильный выбор будет означать конец… и вместе с тем понимая, что многое достойно сохранения. Именно это происходило у нас с Сэйди той безжалостной, серой зимой 1962 года. Мы так же раз или два в неделю выбирались куда-нибудь пообедать и так же изредка в субботу ездили в «Кендлвудские Бунгало». Сэйди наслаждалась сексом, и он оставался одной из тех сил, которые нас еще удерживали вместе.
Трижды мы вместе дежурили на танцевальных вечерах. Ди-джеем всегда выступал Доналд Белингем, и всегда рано или поздно начинали звучать просьбы повторить наш хоп. Дети аплодировали и свистели, когда мы танцевали. И делалось это не просто из благонравия. Кое-кто из них начали и сами учиться нашим движениям.
Радовались ли мы? Конечно, так как имитация является самой праведной разновидностью лести. Но никогда нам уже не танцевалось так, как в тот, первый, раз, больше никогда мы не двигались так интуитивно безупречно. Бывшая грация Сэйди разладилась. Раз она не удержалась за мою руку на отлете и, несомненно, распласталась бы на танцполе, если бы рядом не стояла пара упитанных футболистов с молниеносной реакцией. Сэйди зашлась смехом, но я заметил в ее глазах волнение. И укор. Так, словно виноват я. Что в некотором смысле так и было.
Нарыв должен был прорваться. И это произошло бы значительно раньше, если бы не
