В феврале с двумя вопросами ко мне обратилась Эллен Докерти: первый, не передумал ли я, и может, все-таки подпишу контракт на 1962–1963 учебный год, и второй — поскольку прошлогодний спектакль имел такой ошеломляющий успех, то не хотел бы я поставить новый? Я отказался от обоих предложений, и не без болезненного чувства горечи.
— Если дело в вашей книге, то у вас есть впереди целое лето для работы над ней, — уговаривала меня она.
— Этого недостаточно, — ответил я, хотя к тому времени мне уже было глубоко насрать на мое
— Сэйди Данхилл говорит, ей не верится, что вас хоть на йоту волнует судьба собственного романа.
Со мной она такой точкой зрения не делилась. Меня это поразило, но я притворился спокойным.
— Сэйди всего не знает.
— Хорошо, тогда спектакль. Сделайте, по крайней мере, спектакль. Только чтобы в нем не было оголения, а так я поддержу любой, из вами выбранных. При теперешнем составе школьного совета и моем всего лишь двухлетнем директорском контракте это большое обещание. Можете посвятить его Винсу Нолзу, если захотите.
— Элли, у Винса уже есть посвященный его памяти футбольный сезон. Я думаю, этого достаточно.
Она ушла, словно побитая.
Следующее предложение поступило от Майка Косло, который должен был в июне получить аттестат, он сознался мне, что профилирующей дисциплиной в колледже собирается выбрать себе театроведение.
— Но мне бы очень хотелось сделать еще один спектакль здесь, в школе. С вами, мистер Эмберсон. Так как вы мне указали этот путь.
В отличие от Эллен Докерти, он без пререканий воспринял мой отказ, подпертый ссылкам на фальшивый роман, от чего я почувствовал себя некрасиво. А если по правде, то ужасно. Для человека, который не любит вранья — для того, кто видел, как именно из-за вранья разрушается его брак (со всеми теми супружескими уверениями «я смогу бросить в любую минуту, если только сама этого захочу») — я уже наговорил его на целую кипу книжек, как высказывались в мои дни в Джоди.
Я пошел провести Майка к ученическому паркингу, где стояла его призовая собственность (старый седан «Бьюик» с крыльями над задними колесами), и по дороге спросил, как теперь, когда снят гипс, чувствует его рука. Он ответил, что хорошо, выказав уверенность, что этим летом уже начнет футбольные тренировки.
— Хотя, — объяснил он, — если я не попаду в основной состав команды, это не разобьет мне сердце. Может, тогда, кроме программных занятий, смогу принимать участие и в студенческом театре. Я хочу научиться всему — сценографии, освещению, даже костюмерному делу. — Он рассмеялся. — Меня начнут называть гомиком.
— Концентрируйся на футболе, зарабатывай оценки и не поддавайся тоске по дому в первом семестре, — посоветовал я. — Я тебя прошу. Не разбазаривай свое время.
Он ответил голосом зомби Франкенштейна: «Конечно… хозяин».
— А как Бобби Джилл?
— Лучше, — сказал он. — Вон она, там.
Бобби Джилл ждала Майка возле его «Бьюика». Она помахала ему рукой, потом увидела меня и моментально отвернулась, делая вид, будто ее что-то заинтересовало на пустом футбольном поле и пастбище, которое лежало за ним. Это был тот ее жест, к которому уже привыкла вся школа. Порез, полученный в автокатастрофе, зажил, превратившись в толстый красный рубец. Она старалась маскировать его косметикой, от чего тот делался еще более заметным.
Майк заметил:
— Я ей говорю, чтобы перестала так пудриться, это делает ее похожей на рекламу похоронного салона Соумза, но она не слушает. И еще говорю, что встречаюсь с ней не из сожаления и не ради того, чтобы она не наглоталась таблеток. Она отвечает, что верит мне, и возможно, так оно и есть. В солнечные дни.
Я засмотрелся, как он спешит к Бобби Джилл, как обвивает руками талию девушки, как ее кружит. Я вздохнул, чувствуя немного глупым и очень упрямым. Определенной мерой, в душе, мне хотелось сделать этот чертов спектакль. Пусть из этого не будет никакого другого толка, кроме заполнения свободного времени, пока я буду ждать начала собственного шоу. Но я не хотел сцепляться с жизнью Джоди большим количеством крючков, чем уже успел. Как и вероятное будущее вместе с Сэйди, продолжение моих отношений с этим городом надо было временно приостановить.
Если все пойдет правильно и четко, мне оставалась еще возможность попробовать подзавести мою девушку, как те золотые часы, и все такое другое[464]. Но вопреки всем моим тщательно отстроенным планам, не следовало бы на это слишком полагаться. Даже если я достигну цели, мне, скорее всего, придется убегать, а если я не сумею удрать, существуют серьезные шансы на то, что мои добрые дела в пользу мира будет вознаграждены пожизненным заключением. Или электрическим стулом в Хантсвилле[465].
