11/22/63 полностью

Джон Клейтон происходил из обычной верующей семьи, безо всяких признаков безумия. Приятный в общении, здравомыслящий, симпатичный. Он не обладал очень уж развитым чувством юмора (если точнее, оно, по существу, отсутствовало), но обожал Сейди. Ее родители обожали его. Клер Данхилл души в нем не чаяла. И разумеется, он возвышался над Сейди, даже когда она надевала туфли с каблуками. Очень важный момент, если тебя долгие годы дразнят каланчей.

— Что могло встревожить меня до свадьбы, так это его маниакальная аккуратность и чистоплотность. Все книги стояли у него в алфавитном порядке, и он очень расстраивался, если я их перекладывала. Нервничал, если книгу снимали с полки. Чувствовалось, как он внутренне напрягался. Брился трижды в день и постоянно мыл руки. Если кто-то пожимал ему руку, он находил предлог, чтобы как можно скорее отлучиться в ванную и помыть ее.

— Плюс одежда, сочетаемая по цвету, — вставил я. — И на нем, и в гардеробной, и горе тому, кто что-то там переложит. Он и в кладовке расставлял все по алфавиту? Иногда вставал ночью, чтобы посмотреть, выключены ли газовые конфорки и заперты ли двери?

Она повернулась ко мне. В темноте ее глаза широко раскрылись от изумления. Кровать уютно скрипнула, ветер завывал, чуть дребезжало плохо закрепленное оконное стекло.

— Откуда ты знаешь?

— Это синдром. Обсессивно-компульсивное расстройство, сокращенно ОКР. Говард… — Я замолчал, фамилия Хьюз[121] не слетела с моих губ. Может, ОКР у него еще не развилось. А если и развилось, люди об этом скорее всего не знали. — Этим страдал один мой давний знакомый, Говард Темпл. Не важно. Он причинял тебе боль, Сейди?

— Физическую — нет, кулаки в ход не пускал. Однажды дал пощечину, и это все. Но боль можно причинить и другими способами, верно?

— Да.

— Я ни с кем не могла об этом поговорить. Точно не с матерью. Знаешь, что она мне посоветовала в день свадьбы? Прочитать половину молитвы до, а половину во время, и все будет хорошо. «Во время» — самый близкий синоним полового акта, который она заставила себя произнести вслух. Я попыталась поговорить об этом с моей подругой Рути, но только раз. Дело было после занятий, и она помогала мне прибраться в библиотеке. «Все, что происходит за дверью спальни, меня не касается», — отрезала она. Я замолчала, потому что, если честно, и не хотела говорить об этом. Очень стыдилась.

Слова полились потоком. Какие-то размывало слезами, но суть я уловил. В некоторые вечера — может, раз в неделю, может, два — он говорил, что ему нужно «слить». Они лежали бок о бок на кровати, она в ночной рубашке (он настаивал, чтобы она надевала непрозрачные), он в семейных трусах. Голым она его никогда не видела, максимум — в семейных трусах. Он сдвигал простыню, и трусы напоминали шатер.

— Один раз он посмотрел на оттопыренные членом трусы. Только один раз, насколько я помню. И знаешь, что он сказал?

— Нет.

— Какие же мы отвратительные. И добавил: «Покончи с этим, чтобы я мог поспать».

Она совала руку под простыню и терла его член. Времени это много не занимало, считанные секунды. В нескольких случаях он касался ее грудей, когда она это проделывала, но в основном руки Джона, сжатые в кулаки, лежали на его груди. Когда все заканчивалось, он шел в ванную, мылся, возвращался в пижаме. У него их было семь, одинаково голубых.

Потом приходила ее очередь идти в ванную и мыть руки. Он настаивал, чтобы она три минуты держала их под водой, такой горячей, что краснела кожа. Вернувшись в постель, она подносила руки к его лицу. Если от них шел недостаточно сильный запах «Лайфбои», ей приходилось вновь отправляться в ванную.

— И когда я возвращалась, швабра уже лежала на месте.

Летом он клал ее на простыню, зимой — на одеяло. Она делила кровать на две равные половины. Его и ее.

— Если я металась во сне и сдвигала швабру, он сразу же просыпался. Как бы крепко ни спал. Выталкивал меня на мою половину. Сильно. Называл это «нарушением швабровой границы».

Пощечину он ей отвесил, когда она спросила, как у них появятся дети, если он никогда не вставляет это в нее.

— Он разъярился. Потому и ударил меня. Потом извинился, но сказал следующее: «Ты думаешь, я полезу в твою кишащую микробами женскую дыру, чтобы принести детей в этот грязный мир? Он все равно взорвется, любой, кто читает газеты, знает, что это грядет, и мы все погибнем от радиации. Наши тела покроются язвами, и мы будем выкашливать наши легкие. Это может случиться в любой день».

— Господи. Неудивительно, что ты сбежала от него, Сейди.

— Только после четырех впустую потраченных лет. Именно столько потребовалось, чтобы убедить себя, что я заслуживаю лучшей жизни и мне совсем не обязательно раскладывать носки мужа по цвету, дважды в неделю удовлетворять его рукой и спать с этой чертовой шваброй. Это самое унизительное, об этом я никому не могла рассказать… потому что это смешно.