Именно поэтому никакую ямку тан Альнбар, конечно же, копать не стал, а вместо этого зачерпнул одной рукой горсть земли, второй собрал со дна урны небольшую горстку праха. После чего смешал одно с другим. Зажал в кулаке. И, прикрыв глаза, постепенно, неторопливо, высыпал обратно на землю, отпуская при этом не только прах, но и боль, душившее его отчаяние, молчаливо прощаясь и вспоминая все хорошее, что когда-то сделал для него отец.
Да. Именно так. Вдумчиво. Мысленно прося у него прощение за допущенные в прошлом ошибки. Отпуская заодно и свои собственные грехи. Но при этом сохраняя самое важное — память… светлую, немного грустную, неимоверно дорогую память о важном для него человеке, которую и он, и его потомки пронесут в веках и по мере возможности преумножат то наследие, что оставил после себя Горус Расхэ.
Когда последняя песчинка оказалась на земле, тан Альнбар с облегчением выдохнул и почувствовал, что невыносимая тяжесть, которая витала над ним с того самого момента, как ему сообщили о смерти отца, действительно стала меньше. Грызущее душу отчаяние отступило. Боль потери притихла. Так, как если бы он на самом деле искренне поговорил с отцом и так же искренне с ним простился.
А потом ему подумалось, что на самом деле прощание далеко не окончательное. Ведь если молодой тан все сделал правильно, то душа Горуса Расхэ далеко от этого места не уйдет. Вернее, нет, не так. Она, конечно же, уйдет, но время от времени все-таки будет возвращаться. Чтобы, как и раньше, помогать, направлять, подсказывать. Тем самым укрепляя незримую, но воистину нерушимую связь между прошлыми и нынешними поколениями, которая в старшем роду Расхэ была особенно сильна…
«Адрэа!»
Я вздрогнул и очнулся, обнаружив, что сижу на коленях и обеими руками упираюсь в землю, загребая ее сразу всеми пальцами так, словно от этого зависела моя жизнь. Из носа снова идет кровь. В глазах все плывет. За левое ухо отчаянно кусает не на шутку встревожившийся йорк. А перед внутренним взором до сих пор стоит холодный полутемный подвал, освещаемый лишь трепетным огоньком неимоверно древней лампады…
Впрочем, это быстро прошло, и очухался я почти сразу. Вспомнил, кто я такой, зачем сюда пришел. И тогда же неожиданно сообразил, что нахожусь в точности над тем самым ритуальным залом, в котором только что побывал вместе с Альнбаром Расхэ. И точно так же, как он тогда, ощущал, прямо-таки чувствовал незримую связь, которая, несмотря ни на что, все же связывала меня с его родом.
Это было странное ощущение. В какой-то момент мне даже почудилось, что на поляне я не один. Как будто появился кто-то за спиной, молча и весомо положив ладони на мои напрягшиеся плечи. Как будто шепнул на ухо, что род теперь всегда со мной.
Однако когда я обернулся, рядом никого не было. Один лишь ветер гулял между подрастающими деревьями, да тихонько шелестела листва, словно пытаясь убедить, что мне на самом деле показалось.
«Адрэа, — с ноткой беспокойства повторила Эмма, когда я закрутил головой и принялся настойчиво обшаривать поляну найниитом. — У тебя проблема с даром. Второстепенная ветвь проявляет все более отчетливые признаки дестабилизации. Кажется, ты перенапрягся».
