— Все равно самолет не взлетит! — орал ужаленный Сало. — Вы что, этого не понимаете? Авиакомпания лишится лицензии, если она нарушит правила. Это бесполезно. Это чистейший авантюризм. Вы, между прочим, создаете дипломатические проблемы не только для Москвы, но и для Лазании. Вы оказываете лазанийцам медвежью услугу.
— Ну ты… аналитик Госдепа США, профессор Принстонского и Оксфордского университетов одновременно… крыса ты канцелярская… чмо педальное. Как ты мне надоел…
Тут Вольфрамович ловко ухватил Сало двумя пальцами за нос. Посол не ожидал такого хода. Он начал мотать головой в разные стороны. Смотрелась сцена уморительно. Затем босс пнул посла и легко, пружинисто запрыгнул на трап.
— Встретимся в суде! — кричал ошалевший Сало. — Я этого так не оставлю!
— Встретимся, — ответил Вольфрамович, помахивая ручкой на самом верху трапа. — В военно-полевом суде, по громкому делу изменника Родины гражданина Сало. Приговор будет окончательным, не подлежащий обжалованию.
В салоне творилось уже привычное для рейса «Эйр Семаго» бордельеро. Пассажиры ругались, толкались, стюардессы кричали и плакали, пилоты не вмешивались, приберегая нервные клетки для полета. Но самое страшное другое: посол Сало был прав — рейс никто не собирался выпускать. Авиакомпания действительно не хотела иметь головную боль. Решила твердо не связываться с властями. Трап не убирали, Сало не уходил и совещался у трапа с какими-то мужчинами в галстуках. Затем подошла группа пограничников. Наконец Вольфрамовичу передали ультиматум: лишних из самолета убрать или… шансов никаких.
Наступил самый критический момент экспедиции. Вождь подозвал Алексея по кличке Берия и сказал ему тихо:
— Бери инициативу на себя. Скажи, что надо любыми путями выскочить в Лазанию. Поругай меня. Я тоже поругаю тебя.
Алексей удивленно поднял брови.
— Не удивляйся. Я не могу сказать людям: уходите, а ты можешь. Тебе все равно. Ты их сюда не звал. Дай умного, рассудительного. Тебе это легко, ты же умный.
Так в главных ролях пьесы появился еще один актер. Дебют прошел удачно. Берия поднял серьезный шум, но вел себя спокойно и рассудительно.
— У нас жесткий выбор: либо мы упремся рогом и никуда не улетим, либо пойдем на компромисс и улетим. Я считаю, надо пойти на уступки и лететь, — сформулировал Алексей. — В конце концов, главное — доставить груз.
Публика сперва возмущалась, потом затихла. Тут из первого салона выскочил Вольфрамович.
— Что? Бунт на броненосце «Потемкин»? Придется усмирять, — кричал он.
— Не надо никого усмирять. Надо выполнить их требования и улететь, — заявил Берия.
— Послушайте, вы, мальчик-гайдарчик, мы никуда отсюда не уйдем и дураков типа Сало слушать не будем.
— Владимир Вольфрамович, вы умный человек и прекрасно знаете, что нас не выпустят, не вы-пу-стят. Зачем вы всех дезориентируете? Давайте составим список тех, кто останется. Я лично готов уйти.
— Нет, — протянул вождь, — в таком случае уйду я. Если вы такой правильный, командуйте вы, товарищ Берия.
Семаго развернулся и легкой походкой вышел на трап. За ним механически потянулись народные массы. От уходящих Алексей услышал немало гадостей в свой адрес. Он не реагировал, он молчал. Кое-кого даже уговорил не уходить.
Босс шел, не разговаривая и не оглядываясь, в окружении большинства других пассажиров спецрейса, в сторону депутатского зала «Внуково», когда его окликнул Алексей:
— Владимир Вольфрамович, вы забыли свою сумку.
Семаго без единого звука развернулся и подошел к трапу. Алексей стоял на самом верху трапа с сумкой.
— Бросай, — скомандовал шеф.
— Ничего не разобьется у вас?
— Не разобьется. Я из хрустальных ваз не пью, употребляю по-пролетарски пластмассовые стаканчики.
Семаго поймал сброшенную сверху сумку, открыл ее, порылся и вдруг заорал:
— Где кожаный бумажник — подарок любимого дяди из Львова? Там же документы, деньги… Подлецы, мерзавцы, куда дели бумажник!
Вольфрамович в порыве бросил сумку и рысью взобрался по трапу, выкрикивая ругательства по поводу шпионов и диверсантов, которые засели повсюду.
Едва вождь скрылся в салоне, послу Сало сообщили по рации:
— Двадцать семь! Какие указания?
— Точно двадцать семь? Отвечаете? Ладно, можно, — утомленно сказал Сало.
Борт закрылся. Трап отъехал. Самолет начал рулить. Граждане на летном поле из числа уже бывших пассажиров рейса лишились дара речи.
— А сумка? А сумка-то его осталась! — выговорил с трудом кто-то.
— Какая к черту сумка! Он кинул нас, — завизжал какой-то псих. — Кинул как детей.
Обманутая толпа рванула к оставленной сумке. Начала ее потрошить, а там только… партийная литература — брошюрки, книжки, листовочки. Толпа рвала макулатуру на мелкие кусочки и топтала ее. На большее толпу не хватило. Самолет тем временем взлетел, взяв курс на Лазанию.
Принимали в солнечной стране сказочно. Сам король даже похлопал по плечу мужественных бойцов гуманитарного фронта. Кормили на убой, поселили в пятизвездочной гостинице. Повозили, показали достопримечательности. Словом, настоящий кайф. Назад вернулись под оркестр и телекамеры.