— Да-да, — подхватил Семаго. — Много хороших сахарных заводов. Видимо-невидимо. Больше чем в Москве машин. Я назначу вас, Конрад Карлович, управляющим этими заводами. Теперь я знаю, от чего, Конрад Карлович, умрут все ваши родственники — они умрут от диабета, но до того поживут красиво, с размахом. Господин Берия получит телевидение, театры, молодых актрис и кинозалы. Старых актрис мы переведем под начало господина Чеховского, который возглавит детские приюты и дома престарелых. Именно вы будете рассказывать населению, почему денег не хватает на пенсии.
— За что мне такая честь? — серьезно отреагировал Чеховский.
— За то, что у вас гигантская сила убеждения. Почти как у Владимира Ульянова. Но если Ульянов черпал силы у Инессы Арманд, то вам помогает сама природа. Я смотрю на вас и верю каждому вашему слову. Даже я верю.
— А мои какие будут… — Вова Сокол искал нужное слово. — Эти… функции.
— Самые почетные… ты будешь считать деньги… с утра до ночи… с ночи до утра.
— Это мы можем, — дико обрадовался Вова.
— Заметим, чужие деньги… Ты будешь считать деньги, которые имеют местные и заезжие коммерсанты на эксплуатации Черногрязской рабочей силы.
— Хорошо бы… — уже не так весело сказал Вова. Чужие деньги он тоже любил считать, но не так, как свои. — Мы вам люди до смерти преданные. Посчитаем все в лучшем виде.
— Вот этого не надо, — мрачно сказал вождь. — Этого я не люблю. Мне не нужна преданность до смерти. Коммунисты нам морочили голову: «до смерти», «до последней капли крови», отдадим все на благо. А почему, собственно, человек обязан отдать какой-то партии последнюю каплю крови? Почему он не может прийти в партию, потому что живет рядом с ее штаб-квартирой? Просто потому, что пешком пять минут. Или оттого, что нет денег и работы? Ты разве пришел в партию отдавать свою жизнь?
— Ну… — замялся Вова.
Партийцы сникли. Они не представляли, куда клонит патрон.
— Ты пришел в партию делать карьеру, подыматься, расширять свои возможности. Что же здесь зазорного? И не должен за кого-то отдавать жизнь. Не понравится, пойдешь в другое место, на автосервис, например. Или в баню… в женскую. Коммунисты врали. Они уже давно не хотели рисковать ни одним волосом со своих тупых голов, а мычали: «Мы все как один». И чего? Разбежались при первом встречном ветре. Выяснилось, никто умирать не хотел. Ни один человек, ни член Политбюро, ни работяги. Потому что врали. А мы врать не будем. Мне не нужны ни собачья преданность, ни тургеневская любовь. Пусть обычные люди обычно работают, и чтоб у каждого был личный интерес. Вот у тебя есть личный интерес в Черногрязской губернии?
— Ну, пока нет… — заблеял Вова Сокол.
— Плохо… Я требую от всех немедленно определить для себя личный интерес в Черных Грязях. И больше никогда не говорите мне о самоотверженности и готовности умереть за общее дело. У нас нет одного общего дела, у нас есть много разных полезных дел, уяснили?
Партийцы мощно призадумались о личном интересе в губернии Черные Грязи.
Колонна машин числом штук двадцать с зажженными фарами, с воем сигналов на ужасной скорости мчалась к областному центру. Предводитель сидел в головной машине. Он чувствовал себя спокойно и уверенно, прогоняя в мозгу фрагменты предвыборных речей.
Вдруг председательский автомобиль дернулся. Потом дернулась вся колонна, откуда-то сбоку вынырнул велосипедист, едва не ставший причиной дорожно-транспортного происшествия. Семаго пулей выскочил из притормозившей машины и побежал к велосипедисту, который уже лежал в кювете.
— Подлец, мерзавец! — кричал вождь. — Ты знаешь, кто я такой?
Велосипедист-любитель подавленно молчал. За спиной вождя выстроилась целая толпа приближенных.
— …Я новый губернатор Черных Грязей. Понимаешь? Понимаешь, что ты сейчас воспрепятствовал моему движению к власти. Ты совершил государственное преступление. По Уголовному кодексу оно приравнивается к шпионажу. То есть ты почти шпион. Но шпионы тайно мешают, а ты открыто, нагло. Это еще опасней. Что будем делать, господа?
— Надо наказать, — крикнул Вова Сокол.
— Думаю, наказание будет суровым. Приказываю расстрелять…
Партийцы ошалели. Велосипедист хохотнул ровно одну секунду — то ли от нервного напряжения, то ли принял приказ командира за шутку — и потом дико напрягся.
— Приказываю товарищу Берии привести приговор в исполнение.
Вождь едва заметно подмигнул Леше. Тот просек.
Леша по кличке Берия достал из багажника охотничье ружье и мрачно сказал велосипедисту:
— Пошли…
Велосипедист затрясся мелкой дрожью.
— Мужики, вы что… я не хотел. Я за вас… Я сказочно богатый… Я пригожусь.
— Не морочь голову, — отрезал Берия. — Слышал, что вождь приказал? Давай не теряй время. Пошли за дерево.
Берия толкнул велосипедиста прикладом в спину. Тот затрясся еще больше, но пошел.
— Дайте ему партийную литературу, пусть перед смертью почитает, — проводил осужденного взглядом вождь.
Парню засунули в руку пару брошюр. Он их что было сил сжал.
Зайдя за ветвистое огромное дерево, Леша полушепотом сказал: