Пьеро ди Козимо, вероятно, искал по-настоящему особенное животное, чтобы воплотить такую своеобразную диалектику между еще невинной культурой и как никогда гармоничной природой. Ситуация завидная и, к сожалению, временная. Ее необходимо интерпретировать, учитывая два других цикла картин Пьеро ди Козимо. Во-первых, это группа полотен о самом начале жизни человечества[62], в котором на жестоких и диких людей давит атавистический страх и непостижимые глубины времени (увы, этот образ так далек от изображения первых людей в Эдемском саду!). Во-вторых, цикл картин о Прометее (продолжение истории о первых днях цивилизации)[63], герой которого украл из колесницы Аполлона искру и передал возникший из нее огонь людям. И это пламя не «является решением всех практических проблем человека, [но] символизирует свет знаний, который зажигается в сердце невежды и приводит к утрате счастья и душевного спокойствия»[64]. Однако на этой стадии, повинуясь Вулкану, древние люди избегают ужасающего подчинения силам вселенной, укрощают буйство молнии в приятном тепле очага, но еще не хотят быть богом и не считают себя таковым, не желают господствовать над природой, которая грациозно и доброжелательно оборачивается к ним в виде экзотического жирафа. Он был одним из наименее известных млекопитающих классической и средневековой Европы, несмотря на то, что истории известно несколько случаев, когда византийские императоры привозили это животное в Европу в качестве дара[65]. С самых давних времен различные авторы описывали жирафа в общих чертах и приписывали ему двойственную и гибридную природу, склонную к порочности. Это отражено и в старинном названии
Однако в течение долгого времени не существовало ни одной иллюстрации к этому описанию. А первое появление жирафа в средневековом и постсредневековом европейском искусстве связано с братьями Лимбург, которые изобразили его на одной из миниатюр «Великолепного часослова» герцога Жана Беррийского[70] (1405–1409). Но эти художники никогда не видели данное млекопитающее вживую и, вероятно, скопировали его из какого-нибудь византийского источника[71]. Видимо, поэтому на светлой шерсти изображенного жирафа вообще нет пятен, его морда короткая и округлая, а на голове – два длинных рога, загнутых вперед. А вот Пьеро ди Козимо, вероятно, имел в качестве модели настоящее животное, когда писал свою картину, поскольку в 1487 году вместе с другими редкостями из кунсткамеры оно было привезено во Флоренцию в качестве подарка семье Медичи от египетского султана. Млекопитающее прибыло во Флоренцию 11 ноября, спустилось с корабля в Пизе и сразу очаровало каждого, кто его видел. В дневнике аптекаря Луки Ландуччи была найдена запись: «Жираф был очень большим, красивым и приятным. Многие художники Флоренции запечатлели его необычный облик. Он прожил здесь несколько лет»[72], а именно до 1489–1490 годов, вдохновляя живописцев и поэтов (образ данного животного встречается в стихах Анджело Полициано) и способствуя углублению человеческих знаний об этом виде. В западных языках его с тех пор называют «жирафом»[73], а не «верблюдопардом»[74]. Помимо работы самобытного Пьеро ди Козимо то же самое животное появляется на полотне Андреа дель Сарто «Шествие волхвов» (1511 год), на миниатюре флорентийского художника Аттаванте дельи Аттаванти (около 1490 года)[75] и на других картинах более поздней школы[76]. Изображения создаются благодаря непосредственному знакомству художников с жирафом. Об этом свидетельствуют, прежде всего, его маленькие реалистичные рожки на флорентийских картинах. Они значительно отличаются, к примеру, от живописных неправдоподобных рогов жирафа из триптиха Иеронима Босха «Сад земных наслаждений» (годы создания 1505–1510). Его прообразом, скорее всего, стало животное, нарисованное Кириаком Анконским[77].
