«Ну что ж, давайте прибегнем к помощи детей, – говорит Герцог, – раз ты остановилась на истории с детьми. Фанни, покакайте мне, пожалуйста, в рот и не забудьте, пока будете это делать, пососать мой член, поскольку еще нужно будет извергнуть». – «Да будет исполнено то, о чем было попрошено, – говорит Епископ. – Подойдите-ка, Розетта, вы слышали, что приказано Фанни? Сделайте то же самое». – «Пусть это приказание относится и к вам, – говорит Дюрсе также приблизившейся Эбе». – «Стало быть, нужно следовать моде, – говорит Кюрваль, – Огюстин, не отставайте, голубушка, от своих подружек: примите разом мое семя в свое горлышко и выпустите ваше дерьмо ко мне в рот». Все было исполнено, и на этот раз – на славу; со всех сторон были слышны пуки испражнявшихся и шум извержений. Удовлетворенная похотливость совпала с утоленным аппетитом. Однако герои наши порядком изощрились в своих оргиях, поэтому все дети были положены спать, и усладительные часы, которые за тем последовали, были заняты с четырьмя лучшими работницами, четырьмя горничными и четырьмя рассказчицами историй. Друзья окончательно захмелели и произвели гнусные дела, отличавшиеся такой совершенной мерзостью, что я не смог бы их описать без ущерба для менее развратных картин, которые мне еще остается предложить читателям. Кюрваль и Дюрсе были унесены без сознания, однако Герцог и Епископ, сохранившие такое же спокойствие и ясность мысли, как если бы они ничего не делали, не меньше прежнего предавались весь остаток ночи своим обычным наслаждением.
В этот день выяснилось, что погода решила еще больше содействовать осуществлению планов наших развратников и скрыть их лучше, чем собственная предусмотрительность, от глаз всего света. Выпало невиданное количество снега, который, наполнив всю окрестную долину, казалось, закрыл доступ к убежищу наших четверых злодеев даже для зверей, поскольку из людей не существовало более ни одного, кто бы отважился добраться до них. Невозможно представить, насколько сладострастию благоприятствует такого рода безопасность и на что осмеливаешься, когда можешь сказать себе: «Я здесь один, я один на краю света, избавленный от всех глаз, и ни одно существо не может прийти ко мне; нет больше узды, нет преград». С этого времени желания устремляются с неудержимостью, не знающей границ. Безнаказанность, которая их поддерживает, приятно усиливает это опьянение. С тобой остаются только Бог и совесть. Как прочна может быть первая узда в глазах безбожников сердцем и умом? И какую власть может иметь совесть над тем, кто так хорошо научился побеждать ее угрызения, так что они превратились для него почти в наслаждения? Несчастное стадо, отданное на растерзание таким злодеям, как бы ты содрогнулось, если бы опыт, которого у тебя нет, сделал бы доступными такие рассуждения!
