«А сколько было лет извозчику?» – спрашивает Кюрваль. – «Около тридцати», – отвечает Дюкло. – «О! Что может быть лучше! – говорит Кюрваль, – Дюрсе вам расскажет, когда вы того захотите, что мы знали одного человека, который делал то же самое и при таких же обстоятельствах, но с человеком – между шестьюдесятью и семьюдесятью годами, которого мы взяли из того, что есть самого гнусного в подонках общества». – «Так в том-то и прелесть, – говорит Дюрсе, чей маленький снаряд начал опять поднимать головку после окропления Софи. – Клянусь вам, я сделаю это с предводителем калек, если вам будет угодно.» «Вы возбуждены, Дюрсе, я вас знаю, – говорит Герцог, – когда вы становитесь грязным, это значит, что ваш член кипит. Постойте! Хотя я и не предводитель калек, но, чтобы удовлетворить вашу невоздержанность, я предлагаю вам то, что найдется в моем кишечнике; уверен, что не пожалуетесь на количество». – «О! Что за черт! – вскричал Дюрсе, – какое счастье мне привалило, друг Герцог.» Герцог, готовый услужить другу, приближается. Дюрсе становится на колени перед задницей, которая готова наполнить его благами жизни; Герцог исторгает, финансист глотает, и развратник, которого это мерзкое непотребство приводит в восторг, извергает семя, клянясь, что никогда не получал такого удовольствия.
«Дюкло, – говорит Герцог, – верни мне то, что я отдал Дюрсе». – «Монсеньер, – отвечала наша рассказчица, – вы же знаете, что я это уже делала утром, вы за мной глотали». – «Ах, да! Верно, верно, – сказал Герцог, – ну, хорошо. Ла Мартен, придется мне прибегнуть к твоей помощи, потому что я не хочу детского зада; я чувствую, что мой работник готов служить, и в то же время, – что он отдаст не без труда свое содержимое; вот для чего я хочу необыкновенного.» Однако Ла Мартен оказалась из той же компании, что и Дюкло. «Как! Что за чертовщина, – воскликнул Герцог, – неужели для меня не найдется никакого дерьма сегодня вечером?» Тогда Тереза вышла вперед и предоставила ему самый грязный, самый огромный и самый вонючий зад, который только можно себе представить. «Ладно! Сойдет и такой, – сказал Герцог, принимая положение, – и если в том смятении, в каком я нахожусь, этот подлый зад не воздействует, как должно, я даже не знаю, к чему мне придется тогда прибегнуть!» Тереза выдавливает, Герцог принимает. Курения были также чудовищны, как и сам храм, из которого они возносились; но когда возжелаешь так, как возжелал Герцог, разве будешь жаловаться на чрезмерную грязь? В опьянении сладострастия изверг проглатывает и выбрасывает в лицо Дюкло, которая ему трясет, самые неопровержимые доказательства своей мужской силы. Друзья собираются за столом. Разгульное пиршество было посвящено наказаниям. На этой неделе было семь нарушителей: Зельмир, Коломб, Эбе, Адонис, Аделаида, Софи и Нарцисс. Прелестная Аделаида не была пощажена. Зельмир и Софи также получили несколько отметин от того урока, который был им преподан; каждый отправился спать и был принят в объятия Морфея дабы почерпнуть у него силы, необходимые для того, чтобы снова пожертвовать их Венере.
Обычно на другой день виновных вспоминали редко. В этот день их не было, но Кюрваль, по-прежнему очень строгий к утренним собакам, оказал милость только Гераклу, Мишетте, Софи и Ла Дегранж. Кюрваль собирался разрядиться, наблюдая, как оперировали последнюю. За завтраком ничего особенного не произошло – довольствовались пощупыванием ягодиц и посасыванием задниц. В назначенный час по звонку, все чинно разместились в зале ассамблеи, и Дюкло возобновила свой рассказ:
«В заведении у мадам Фурнье работала одна девушка двенадцати или тринадцати лег – жертва того господина, о котором я вам уже говорила. Трудно было вообразить в этом вертепе разврата существо более милое, свежее и привлекательное. Она была блондинкой, высокой для своего возраста, словно созданной для кисти художника, с личиком нежным и сладострастным, с прекрасными глазами. К тому же она обладала прелестным, мягким характером, что еще усиливало ее очарование. Но при таких достоинствах – какое падение, какое постыдное начало жизни уготовила ей судьба! Дочь торговца полотном в Палате, она была хорошо обеспечена, и ее жизнь могла бы сложиться вполне счастливо.
