планету. Но теперь мой путь пролегал не по воздуху, а по воде. На большом корабле. Я
купил билет в Ниигату, в Японию. На родину Миры. В ближайший к Владивостоку
японский порт. Лето подходило к концу. Говорят, что лучшее время в Приморье – это
август и сентябрь. В смысле погоды и общего прогулочного настроения. Август – да,
соглашусь на все сто. Сентябрь, увы, я здесь не застану. В сентябре я планирую лицезреть
гору Фудзи. Мне снилось, как дети хлопали в ладоши и приговаривали: «Фудзи-яма,
Фудзи-сан». Мне многое снилось. Гора Фудзи, она выше сопки Орлиное гнездо. Выше
Халазы. На то она и гора, а не сопка. Мы с Аней карабкались на сопки. Много раз, по
всему городу.
Я хотел бы остаться во Владивостоке, но не могу. Из-за отца я должен бежать дальше
на восток. Из-за Ани я должен придумывать себе развлечения сам. Свалить в Японию
означает убить двух зайцев сразу. А по весне вновь зацветет сакура.
Я дезертировал. Я спасался бегством. И гигантский Город-Осьминог не мог меня
схватить и вернуть на место.
В последний день августа, ранним утром, я выехал из Владивостока в Находку.
Заправил полный бак. Рассчитался за номер. Попрощался с гостиницей, чьи окна
смотрели на Амурский залив. Попрощался с фуникулером и фортами, с Муравьевым-
Амурским, Невельским, Чуркиным, Эгершельдом и другими. С подводной лодкой С-56. С
Осипом Мандельштамом на Второй речке. С двумя каменными стенами, морской и
таежной, на выезде из города.
Слева от меня, на пассажирском сидении, лежал распечатанный «Словарь китайских
топонимов на Дальнем Востоке». Сзади – мои нехитрые пожитки. Неиссякаемые, к
счастью, кредитки в бумажнике. Паспорт, водительские права и путевка в Японию – в
кармане плаща.
* * *
Onegin goes to Niigata.
* * *
Пересек Артем. Самолеты бесконечно взмывали в небо или шли на посадку.
Воздушные ворота. Всегда боролся с пудовым комком в горле, когда вспоминал
иллюстрацию к потертой карте Приморья. Ту самую, где самолетик и глобус венчает
добродушное: «Приглашаем посетить наш край!» Вот, даже сейчас накатывает…
Это я называю плакать, глядя на облака.
* * *
ТЭЦ на выезде из Артема махала мне ажурным дымом исполинских труб. Ворох чужих
воспоминаний, Аниных, конечно же, навалился на меня. Как мы вдруг с папой решили
заехать к дедушке на работу, не к тому дедушке, маминому отцу, который был летчиком,
а к другому, он работал энергетиком на этой ТЭЦ. И приезжаем – а он траву косит! Решил
в обеденный перерыв прогуляться. Мы так веселились!
Я разогнался до ста сорока. Дорога была изумительная. Моя личная взлетная полоса.
Правая рука лежала на открытом окне, хорошо поджаренная за эти месяцы «шоферским
загаром». Я гнал и гнал, и день загорался.
Пересек Партизанск, он же Сучан до 1972 года и кампании по ликвидации китайских
названий. Уголь был главной артерией города во времена СССР, сейчас уже все не так,
обогатительная фабрика давно закрыта, шахты тоже. Сколько жизней окончило свой путь
в штольнях сучанских шахт. Под землей, должно быть, так тесно…
Чем восточнее, тем круче трасса уходила в сопки. Поверьте, на одном подъеме облака
касались крыши моего микроавтобуса! Я ехал вдоль побережья. Здесь вообще трудно
ехать не вдоль побережья. Я ехал со скоростью сто пятьдесят пять километров в час на
заоблачных высотах.
Если после смерти что-то нас ожидает, то, бесспорно, это Аня с неба позаботилась о
том, чтобы моя последняя поездка по этому благословенному краю была такой
упоительно-солнечной,
бирюзово-морской,
сверхскоростной,
неимоверно-
высоковершинной и гладкоасфальтной.
Я вновь покидал едва ставший привычным мир, только-только распогодившуюся на
