Я сижу и размышляю о том, что совсем не прочь провести остаток своей жизни среди пирожных и тортов. Но бабушка другого мнения:
— Нет, университет тебе нужен, чтобы ты могла найти себе друзей. Ну и культурный уровень свой повысить. Ты же не можешь жить без высшего образования, — в этом она мне очень напомнила маму.
В восемь вечера бабушка закрывала кондитерскую, снова меняла кроссовки на каблуки, надевала шубу, даже когда на улице было плюс пятнадцать, красила губы ярко-красной помадой, и мы шли делать круг почета по площади святого Франциска. Потом садились за столик в баре «У Витторио» с видом на кафедральный собор святого Франциска и заказывали два кофе маккиато, обязательно со стаканом воды. А после того, как официант приносил нам заказ, бабушка оплачивала, накидывая двести лир чаевых. Потом она медленно и элегантно доставала свою «Тоскану» из портсигара, и я замечала, как оживали мужчины вокруг, замолкали, оборачивались на нее, ожидая, как она обнимет своими губами шоколадного цвета шершавый торс сигареты, чтобы наперегонки помочь ей ее зажечь.
Я все еще с трудом переносила этот едкий кислый травяной запах, но соревнование «зажигателей» бабушкиных сигар меня порядком веселили. Победитель даже премию свою получал, которую я называла “улыбкиссима”, улыбка в превосходной степени, за которую ей вполне могли присудить приз самой красивой во всей вселенной.
Полагаю, что именно так у бабушки завелся поклонник, который дарил ей по пятницам большую корзину с розами. Эти дары имели самые высокие шансы на выживание. Все остальные букеты, которые доставлял флорист, заканчивали свою жизнь в мусорке.
В это воскресенье, мы как обычно, варили мясное рагу для уже готовой яичной лапши — длинные, широкие полоски теста, замешанного из шести желтков, белки же бабуля смывала холодной водой в раковине. Дед бы удавился, если бы я решила повторить это на нашей ташкентской кухне. Шесть яиц для лапши в той реальности были непростительным буржуйским расточительством, а смывать белки могла позволить себе только дочь расстрелянного зажиточного кулака, типа бабушки, о чем не забывал частенько упоминать дед: “Госпожа, мать твою!”
— Рагу получается особо деликатным, если варишь его не менее трех часов на маленьком огне, помешивая. И смотри, булькать оно должно едва-едва, — она делает дирижерский жест руками, потом протягивает мне деревянную лопатку и ставит таймер на три часа.
— Чтоооо? Три долбаных часа мне надо стоять над ним с лопаткой?! Это не закончится никогда! — возмущаюсь я.
— Нетерпение — плохая черта для девушки. Так ты никогда не найдешь своего принца.
— Не очень-то я его и хочу, — бормочу себе под нос.
Но потом брала деревянную лопатку и смиренно мешала, все три часа мечтая о том, что мой принц будет очень похож на Леонардо, разве что профессию я бы ему заменила на нечто более земное. Кондитер или врач, на крайний случай. Запахи лаврушки, розмарина, жареного лука с сельдереем и красного вина вводили в измененное состояние сознания, и я видела, как за моей спиной вместе с бабушкой за столом сидели родители и рассказывали, что баба Нюра ни за что и никогда не отпустит сюда деда. Особенно на эту кухню из темного дерева с вышитыми белыми занавесками, где за столом в розовом пеньюаре с сигарой во рту сидит Сандра и режет лапшу, замешанную из шести желтков.
В дверь позвонили. Бабуля стряхнула руки, вытерла их о фартук и приказала:
— Пойди открой. Я сейчас.
Баба Саша исчезла в ванной, а я открыла высокому, привлекательному мужчине с коробкой пирожных в одной руке и букетом роз в другой. Его некогда темные волосы уже почти побелели, будто кто-то пересолил, а в сине-бирюзовых глазах, словно зелёные ящерицы, скакали отблески от коридорных ламп.
— Ничего себе! Выходит, ты и есть Ассоль. Che bella! — кажется, он сказал, что рад видеть меня и что я красавица.
Я засмущалась и крикнула:
— Бабушка, это к тебе!
Мужчина вручил мне коробку с пирожными и корзину с пахучими бордовыми розами. Похоже, он хорошо разбирался в предпочтениях бабушки.
— Уже иду, — отозвалась она из ванной. Я обратила внимание, как он несколько раз поправил полы пиджака, когда услышал ее голос.
В дверях появилась бабушка в темно-красном бархатном платье и такого же оттенка помаде на губах и поцеловалась с ним по-дружески поочередно в обе щеки.
Ее глаза светились и, чтобы не показывать это мне, несколько театрально приказала:
— Ассоль, накрой же скорее для моего друга! — она сделала акцент на последнем слове, будто я не понимала, что ради друзей не меняют наряд и не красят красной помадой губы.
Я передала бабушке принесенные подарки и она, ставя их на столик перед диваном, с раздражением произнесла:
— Алекс, я тебе благодарна, конечно, но не понимаю, зачем нам пирожные, если я сама их делаю? И потом, разве ты не знаешь, кто на самом деле лучший друг женщин?
— Сандра, ты просто чудо! — снова засмеялся Алекс.
Нет, это я не придумала. Это было синхронным переводом слов бабушки, как и его последующие расспросы, хорошо ли мне живется в этой стране, появились ли у меня друзья и прочее.
